(В очередной раз я пишу о библиотекаре. Что ж, я люблю книги, я люблю библиотеки и люблю романтизированный образ библиотекарей)
Я работаю в библиотеке, где книги иногда шепчутся.
Не со мной - друг с другом.
Перекликаются цитатами через стеллажи, спорят о судьбах персонажей, иногда влюбляются - тогда их страницы слипаются, и приходится разнимать осторожно, чтобы не порвать корешки.
Библиотека старая, довоенная еще, с высокими потолками и запахом бумаги, который въелся в стены так глубоко, что его чувствуешь даже на улице, если подойти ближе к окнам. Я здесь уже двадцать три года. Пришел студентом - практикантом, а вышел- никем. То есть вышел, но не ушел. Так и остался.
Директор считает меня сторожем. Читатели - библиотекарем. Книги - своим.
В тот вечер пахло озоном и мокрой сиренью.
Я сидел за своим столом в читальном зале и перелистывал подшивку газет сорок третьего года. На третьей полосе заметка о том, как в городе снова включили свет. Буквы чуть теплели под пальцами - газета помнила ту радость.
Дверь скрипнула.
Я поднял голову. В проеме стояла девочка лет двенадцати в слишком большом плаще и с рюкзаком, из которого торчал край пледа.
- Вы закрываетесь ?- спросила она.
- Через час.
- Можно посидеть?
- Садись.
Она прошла между стеллажами, и я заметил, как книги провожают ее взглядами. Они чуть поворачивались, когда она проходила мимо. Как подсолнух к солнцу.
Странно.
Я вернулся к газете. Но краем глаза следил.
Она села в самом дальнем углу, у окна, вытащила из рюкзака плед, укрылась и достала книгу. Не библиотечную - свою, потрепанную, с закладками из билетиков.
Я ждал, что она начнет читать. Но она не читала. Она сидела и смотрела на книгу. Просто смотрела.
Минуту. Пять. Десять.
Потом закрыла глаза.
И потом я услышал.
Тихий, почти незаметный звук, как будто кто-то переворачивает страницы очень далеко,в другой комнате. В другом измерении и времени.
Я подошел ближе. Остановился в трех шагах, чтобы не спугнуть.
Она сидела неподвижно, с закрытыми глазами. А вокруг нее - я видел это краем глаза - собирался свет.
- Ты слышишь их?- спросил я тихо.
Она открыла глаза и посмотрела на меня. Без удивления. Так смотрят, когда ждали вопросы всю жизнь и наконец дождались.
- Они плачут,- сказала она.- Те, которые никто не читает.
- Знаю,- сказал я.- Особенно в третьем ряду, наверху. Там энциклопедия двадцатилетней давности. Она уже забыла, когда к ней прикасались.
- Ей грустно?
- Ей одиноко.
Девочка кивнула. Погладила свою книгу по обложке.
- А эта не одинока. Я ее каждый день читаю. Внутри себя. Она слышит.
- Что за книга?
- Дневник моей прабабушки. Она писала его в войну, когда эвакуировались. Здесь, в этом городе.
Я посмотрел на книгу внимательнее. Потертая кожа, пожелтевшие страницы, каллиграфический почерк.
- Можно?
Она протянула.
Я взял книгу в руки и сразу почувствовал тепло. Будто внутри нее бьется маленькое сердце.
- Она живая,-сказал я.
- Все книги живые,- ответила девочка.- Просто не все это помнят.
-Ты давно слышишь?- спросил я.
- Всегда. А вы?
- Лет с тринадцати. Сначала думал, что схожу с ума. Потом привык.
- А родители?
- Не слышат. Думают, что я выдумываю. Потом перестали думать об этом вообще.
Она кивнула. Понимающе. Так, как кивают только те, кто знает, что такое быть единственным зрителем в театре, который никто не видит.
- И что делать?
Я задумался. Больше двадцати лет я задавал себе этот вопрос. И только сейчас, глядя на эту девочку в слишком большом плаще, понял ответ.
- Ничего,- сказал я.- Просто слушать. И иногда говорить с теми, кто тоже слышит.
- А вы будете со мной говорить?
- Буду.
- И не скажете, что я я сумасшедшая?
- Не скажу. Потому что сам такой.
- Меня зовут Аня,-сказала она.
- Михаил Юрьевич. Но для тех, кто слышит, просто Михаил.
- А можно прост Миша?
- Можно.
Мы посидели еще немного. Я рассказал про книги которые скучают. Про словарь Даля, который все еще помнит, как его листали руками в мокрых варежках. Про сборник стихов серебряного века, который влюблен в книгу рядом и они каждую ночь перешептываются рифмами.
- А можно я буду приходить?- спросила она, когда я проводил ее до выхода.
- Можно. Я здесь каждый вечер.
- И мы будем сидеть и слушать?
- И будем сидеть и слушать.
--
Она приходила три раза в неделю. Всегда вечером. Всегда с дневником прабабушки.
Мы сидели в читальном зале, пили чай, который я заваривал в огромном библиотечном чайнике, и слушали.
Иногда молча, иногда говорили.
- А почему вы не ушли?- спросила она однажды.
- Куда?
- Ну, работать куда-нибудь, где люди. Где шумно. Где не надо слушать тишину.
Я посмотрел на стеллажи. На книги, которые дремали на полках. На пылинки, танцующие в луче закатного солнца.
- Я пробовал,- сказал я.- Два года работал в офисе. Там было шумно. Но тишины внутри было еще больше. Понимаешь, дело не в том, где ты. Дело в том, слышишь ли тв то, что для тебя важно.
Она погладила свой дневник.
- Когда я с ним, слышу прабабушку. Она рассказывает, как было страшно, когда бомбили. Как она встретила прадедушку. Как они прятались в подвале и он читал ей стихи, хотя стихов у него с собой не было - он их на ходу сочинял.
- И ты их слышишь?
- Иногда. Если очень тихо.
За окном стемнело. На улице зажглись фонари, и их свет упал на пол желтыми квадратами.
- А вы верите, что можно услышать другого человека?- спросила она.- Ну, не словами, а так...по-настоящему?
- Верю.
- И как это?
Я долго молчал.
- Это как сейчас,- сказал я наконец.- Мы сидим. Ты говоришь. Я слушаю. Не чтобы ответить, а чтобы понять. Это и есть слышать по-настоящему.
- Просто?
- Просто. И сложно одновременно.
Она засмеялась.
- Вы странный, Миша.
- Знаю.
- Но хороший.
- Спасибо.
---
Однажды она пришла с пустыми руками. Без дневника.
Села за столом. Уткнулась лбом в сложенные руки.
- Что случилось?
- Мама сказала, что я должна прекратить. Что это ненормально, ходить в библиотеку к старому дураку и слушать книги.
Я поставил перед ней чашку чая.
- Она не виновата. Она просто не видит.
- Но как же так?- Аня подняла голову, и глаза у нее были мокрые.- Как можно не слышать, когда вокруг столько всего? Когда книги живые, когда воздух пахнет по-разному в разных комнатах, когда люди...когда люди тоже...
Она замолчала.
- Что люди?
- Когда люди тоже могут слышать, но не хотят. Я пыталась маме рассказать про дневник. Про прабабушку. Она сказала: "Хватит выдумывать, это просто старая тетрадка". А для меня это голос. Который не хочет, чтобы его забыли.
---
Прошло несколько лет.
Аня выросла. Не сильно - все еще девочка, но глаза стали взрослее. Она приходила реже - школа, экзамены, подростковые дела. Но когда приходила, мы все так же сидели в читальном зале, пили чай и слушали.
Однажды она привела подругу.
- Это Катя,- сказала Аня.- Она тоже слышит. Только не книги, а музыку. Говорит, что в некоторых местах воздух звучит.
Катя была ниже Ани на полголовы, с косичками и испуганными глазами человека, который только что узнал, что он не один.
- Здравствуйте,- сказала она тихо.
- Здравствуйте. Чай будешь?
- Буду.
Мы сидели втроем. Катя сначала молчала, крутила кружку в руках, оглядываясь на стеллажи.
- Здесь правда звучит,- сказала она наконец.- Тихо так. Как будто арфа где-то далеко.
- Это энциклопедия,- сказал я.- У нее голос высокий.
- А вон там,- Катя показала на дальний стеллаж,- там громче. Как виолончель.
- Словарь Даля. Он всегда виолончель.
- А вы давно слышите?
- Давно.
- И не боитесь?
- Чего?
- Ну что вы один такой.
Я посмотрел на Аню, на Катю. На книги, которые слушали наш разговор и тихонько перешептывались.
- Я не один. И вы не одни.
---
Мы стали встречаться втроем.
Потом Аня привела еще одного - мальчика подростка, который видел цвета вокруг людей. Он говорил, что у добрых людей светятся кончики пальцев. У злых - темнота вокруг головы, как облако.
Потом пришла девочка, которая чувствовала настроение домов. Она не могла пройти мимо старого здания, не погладив стену.
Потом - парень, который слышал, о чем думают собаки. Оказалось, они думают о еде, прогулках и иногда очень сложные философские вопросы, просто не могут их сформулировать.
Мы собирались в библиотеке по вечерам. Пили чай. Слушали друг друга. Никто никого не учил, как правильно видеть или слышать. Потому что правильного не было. Было - по-разному.
Я ставил чайник. Аня разливала. Катя иногда приносила печенье. Мальчик, который видел цвета, рассказывал, у кого сегодня какой ореол. Девочка, которая чувствовала дома, жаловалась, что новостройки совсем без души, одни коробки.
Мы были разными. Мы видели разное. Но в этой комнате, в этом старом здании, где книги помнили войну и послевоенное счастье, мы были вместе.
Без главных и подчиненных. Без гендерных и возрастных стереотипов. Без тех, кто видит лучше, и тех, кто хуже.
Просто те, кто видит иначе. И делятся этим.
--
Вчера Аня пришла одна.
Мы сидели за столом, пили чай. Я ждал, когда она заговорит.
- Миша,- сказал она наконец.- А вы счастливы?
Вопрос застал врасплох. Я задумался.
- Не знаю,- ответил я честно.- Наверное, да. А что?
- Я думаю про маму. Она одна. У нее нет никого, кто бы ее слышал. Она смотрит телевизор, ходит на работу, спит. И все.
- Ей надо так.
- А мне надо по-другому?
- Тебе, да.
Она помолчала.
- А вы знаете, я ведь когда в первый раз пришла думала, что сойду с ума. Что я одна такая. Что никто никогда не поймет.
- Я знаю.
- А теперь...теперь у нас есть мы. И Катя, и Паша, и Лена, и все остальные. Мы разные. Но мы вместе.
- Да.
- И это как...дом. Понимаете? Не здание, а место, где можно быть собой.
Я посмотрел на нее. На девушку, которая когда-то была девчонкой в слшиком большом плаще. На ту, кто пришла с дневником прабабушки и осталась.
- Это и есть дом,- сказал я.- Не там, где стены. А там, где слышат.
Она улыбнулась. И библиотека отозвалась - мягко, тепло, как старый друг, который рад, что ты наконец понял что-то важное.
--
Сегодня вечером мы снова соберемся.
Я буду сидеть за своим столом, смотреть на них и думать, что больше двадцати лет одиночества стоили того, чтобы сейчас видеть это.
Просто быть. И наслаждаться этим.
(автор Климова Елена, она же Lena Klim)