«Уж если суждено в империи родиться, то лучше жить в провинции у моря», - писал Иосиф Бродский.
Поэт родился в СССР, в «провинциальном» Ленинграде 24 мая 1940 года, и прожил «у моря» 32 года. В мае1972-го власти поставили его перед выбором: или немедленная эмиграция, или «горячие денёчки», то есть допросы, тюрьмы и психбольницы.
Суд над «тунеядцем»
К этому времени Иосифу Александровичу уже дважды приходилось побывать в психиатрических больницах, что было, по его словам, страшнее тюрьмы и ссылки.
КГБ начало косо поглядывать на молодого поэта едва ли не с первого его публичного выступления. 14 февраля 1960 года на «Турнире поэтов» в ДК Горького он прочёл стихотворение «Еврейское кладбище», вызвавшее скандал. А во время поездки в Самарканд Бродский и его друг, бывший лётчик Олег Шахматов, придумывали план захвата самолёта, чтобы улететь за границу. Эти фантазии стали известны КГБ, поэта задержали, но через пару дней выпустили.
Откровенная травля началась с газетной статьи. В ноябре 1963 года «Вечерний Ленин-град» опубликовал материал «Окололитературный трутень», в котором Бродского клеймили за «паразитический образ жизни». Бродского посадили в тюрьму, в камере у него случился первый сердечный приступ. Состоялось два заседания суда. Хоть Бродский начал работать с 15 лет (на заводе, в морге, в котельной, в геологических партиях) - это не убедило судью Е. Савельеву. Она вопрошала: «А что вы сделали полезного для родины? А вообще, какая ваша специальность?». Ответ: «Поэт-переводчик» не удовлетворил. «А кто признал, что вы поэт?»
Все свидетели обвинения начинали показания со слов: «Я с Бродским лично не знаком…» Не были они знакомы и со стихами, однако утверждали, что они - антисоветские.
Не помогли поэту представленные публикации стихов и переводов, договоры с издательствами, ходатайства членов Союза писателей. Бродского приговорили к максимально возможному «за тунеядство» наказанию: пяти годам принудительного труда в деревне Норенская Архангельской области. Дружившая с Бродским Анна Ахматова так оценила всю эту свистопляску: «Какую биографию делают юноше!»
Пять инфарктов
По признанию самого Бродского, больше, чем все эти события, его мысли занимал тогда разрыв с любимой женщиной - Марианной Басмановой.
И оказавшись на Западе, Бродский настойчиво уходил от имиджа «жертвы режима», а время в ссылке вспоминал, как самое счастливое в жизни. Хотя работу в деревне ему, горожанину, поручали самую «чёрную»: разгрести навоз, выкорчевать валуны с поля. Врач, осмотревший ссыльного, посчитал, что это отрицательно сказалось на его сердце.
Иосифа навещали друзья, приезжала и любимая Марианна. И всё-таки он был одинок. Но это способствовало огромному творческому подъёму. В ссылке Бродский написал стихи, ставшие классикой отечественной литературы. Здесь же увлёкся англо-американ-ской поэзией, выучил язык.
Пока Иосиф был в ссылке, началась общественная кампания по его освобождению. Через полтора года поэту разрешили вернуться в Ленинград.
Всё шло относительно спокойно, но КГБ не оставляло его без внимания. Тем более что Бродский становился чрезвычайно популярным у иностранных журналистов, у него брали интервью, приглашали в университеты, и - печатали на Западе поэтические сборники
Бродского лишили советского гражданства и 4 июня 1972 года он - с одним чемоданом - вылетел в Вену. Позже Иосиф, закончивший на родине неполных восемь классов, переезжает в США и начинает преподавать в ведущих американских и британских университетах.
Всё это время оставшиеся в Ленинграде родители подавали заявление с просьбой разрешить им повидать сына. Двенадцать просьб и столько же отказов. И самого Бродского не пустили ни на похороны матери, ни на похороны отца.
В 1977 году Бродский принял американское гражданство. Он писал стихи и на русском, и на английском языках, много печатался. В 1987-м был удостоен Нобелевской премии по литературе. В своей Нобелевской речи, произнесённой на русском, так сформулировал личное и поэтическое кредо: «Для человека частного и частность эту всю жизнь какой-либо общественной роли предпочитавшего, …зашедшего в предпочтении этом довольно далеко - и в частности от родины, ибо лучше быть последним неудачником в демократии, чем мучеником или властителем дум в деспотии, оказаться на этой трибуне - большая неловкость и испытание».
Неслыханное поведение
Об аполитичности Бродского ходили легенды. По мнению Довлатова: «Бродский создал неслыханную модель поведения. Он жил не в пролетарском государстве, а в монастыре собственного духа. Он не боролся с режимом. Он его не замечал». Тот же Довлатов вспоминал, что, увидев на доме портрет члена Политбюро Мжаванадзе, Иосиф удивился: «Кто это? Похож на Уильяма Блейка».
В 1990-м поэт женился на Марине Соццани, итальянской аристократке, русской по материнской линии. В 1993 году в семье родилась дочь Анна. Но у Бродского уже был сын от Марианны Басмановой - Андрей появился на свет в 1967 году.
Бродский никогда не отличался хорошим здоровьем: в Америке он перенёс четыре инфаркта. При этом продолжал курить, ему даже приписывают фразу: «Если не покурить, зачем и просыпаться». Последний инфаркт настиг в ночь на 28 января 1996 года. Сердце остановилось внезапно, поэту было 55 лет. И хоть в юности он писал: «На Васильевский остров я приду умирать», - скончался в Нью-Йорке.
Мой Арлекин чуть-чуть хитрец, -
Так мало говорит,
Мой Арлекин чуть-чуть мудрец,
Хотя простак на вид,
Ах, Арлекину моему
Успех и слава ни к чему,
Одна любовь ему нужна, -
И я его жена.
Он разрешит любой вопрос,
Хотя на вид простак,
На самом деле он не прост,
Мой Арлекин - чудак.
Увы, он сложный человек,
Но главная беда,-
Что слишком часто смотрит вверх
В последние года.
А в небесах летят, летят,
Летят во все концы,
А в небесах свистят, свистят
Железные птенцы.
И белый свет, железный свист
Я вижу из окна.
Ах, Боже мой, как много птиц,
А жизнь всего одна.
Мой Арлекин чуть-чуть мудрец,
Хотя простак на вид,-
Нам скоро всем придет конец! -
Вот так он говорит.
Мой Арлекин хитрец, простак,
Привык к любым вещам,
Он что-то ищет в небесах
И плачет по ночам.
Я Коломбина, я жена,
Я езжу вслед за ним,
Свеча в фургоне зажжена,
Нам хорошо одним,
В вечернем небе высоко
Птенцы, и я смотрю.
Но что-то в этом от того,
Чего я не люблю.
Проходят дни, проходят дни
Вдоль городов и сел,
Мелькают новые огни
И музыка и сор,
И в этих селах, городах
Я коврик выношу,
И муж мой ходит на руках,
А я опять пляшу.
На всей земле, на всей земле
Не так уж много мест,
Вот Петроград шумит во мгле,
В который раз мы здесь.
Он Арлекина моего
В свою уводит мглу.
Но что-то в этом от того,
Чего я не люблю.
Сожми виски, сожми виски,
Сотри огонь с лица,
Да, что-то в этом от тоски,
Которой нет конца!
Мы в этом мире на столе
Совсем чуть-чуть берем.
Мы едем, едем по земле,
Покуда не умрем.
Январь 1968