Над поверхностью облачной дымки, затопившей весь город, возвышались только черепичные крыши и тонкие, как копья, башни. Казалось, что белая мгла незыблема, и вскоре весь мир растворится в ней, точно в желудочном соке исполинского чудовища. Но в утренних сумерках поднялся сухой ветер и за один миг разогнал плотный туман, как будто он был только наваждением бредового разума. Под лучами восходящего солнца растаяли последние остатки мглы, затаившиеся в мертвых садах и крохотных двориках. Как напоминание о прошедшей ночи остались лишь капли росы, сверкающей в свете зари россыпью драгоценных камней.
Без защиты ватного покрова вязкая тишина отвердела и разбилась на множество осколков. Через открывшиеся бреши просачивался вкрадчивый рокот горы. Он проникал глубоко в кости и камни, становясь основой и неотъемлемой частью каждого звука, раздающегося в городе. Из его монотонного гула прорастали натужные скрипы сухих ветвей, тихий шелест песка, скребущего о мостовую, завывания неустанного ветра и металлический скрежет заржавевших флюгеров.
Как только с улиц исчезла холодная дымка тумана, а взошедшее солнце возвестило о начале нового дня, укрывшаяся внутри здания с колоннадой тьма сгустилась позади зияющего, как беззубая пасть, дверного проема и вытолкнула из себя размытую фигуру. Существо сделало несколько неуверенных шагов и остановилось, потеряно оглядываясь по сторонам. Кривые клыки и острые когти кошмарной твари не оставили на нем ни царапины. Его белесую плоть не рассекали ужасные раны, а в мутных глазах вместо животного ужаса застыла бездонная пустота. Сбросив оцепенение, оно быстро спустилось по мраморным ступеням и уверенно зашагало по безлюдному городу, будто оно было его полноправным хозяином.
Ветер, разогнавший мглу, продолжал набирать силу, а вместе с ним крепчал неуловимый пряный запах специй, окутавший весь город. От него кружилась голова, а мысли наливались тяжелой дремотой. Этот дурманящий аромат был родом из пустыни, скрытой за горизонтом. Вместе с ним ветер принес иссушающий жар, желтый песок и гнев самума. Под завывания разразившейся песчаной бури на площадях танцевали недолговечные смерчи, а над крышами домов кружили пыльные облака, бьющиеся о белые стены башен и собирающиеся вновь, как стаи заблудившихся птиц. Песок колотил по окнам, царапал кожу раскаленными иглами и оседал на языке сухой коростой. От поднятого с земли праха воздух помутнел, точно старое стекло, сквозь которое все дворцы и храмы казались застывшими на мгновение причудливыми завихрениями ветра – пройдет миг и от них не останется и следа.
Прикрывая рукой глаза и рот, существо упорно пробиралось вперед сквозь противостоящий ему яростный ветер. Носящаяся в воздухе пыль ослепляла его и душила, сжимая горло, словно петля виселицы. Каждый шаг давался ему ценой усилий, больших, чем могли выдержать его вялые мышцы. Потому, в конце концов, существо упало посреди улицы и уже не смогло подняться на ноги. Ветер немедленно начал засыпать неподвижное тело песком.
Проходящие сквозь бурю солнечные лучи окрашивались во всевозможные оттенки красного и желтого, переливающиеся и переплетающиеся при каждом движении воздуха, подобно цветным стеклам в калейдоскопе. Постепенно кроваво-красный цвет вытеснил все остальные. В наступивших сумерках разлитая в воздухе кровь загустела и налилась тьмой.
Ветер переменил направление и одним мощным порывом смахнул вершину кургана, который засыпал существо. Раз от раза он налетал на застывшее без движения тело, пока не заставил существо пошевелиться, а потом ползти. Тогда он стал настойчиво подталкивать его в сторону дворца, который сверкал золотом даже сквозь песчаную бурю. Из-за наносов дверь невзрачной длинной пристройки приоткрылась узкой щелью, в которую едва пролезла бы кошка. Но существо протиснулось внутрь, будто в его теле не было ни единой кости.
Дверь вела в складское помещение, до потолка заставленное разнообразными товарами. Кругом лежал толстый слой пыли, словно огромный холст рыхлой серой ткани накрыл все общей пеленой, скрывая истинные очертания предметов. Ящики, тюки и бочки беспорядочно громоздились друг на друге, сливаясь в темноте в сплошную бурую массу, напоминающую отвесные склоны каньона. Узкая тропа змеилась по дну этого ущелья, иногда карабкаясь по преградившим путь завалам.
Существо подволакивало ноги, поднимая в воздух тяжелые клубы пыли. Иногда оно опиралось на выступающие из общей кучи ящики и мешки. Под его весом рассохшиеся доски ломались и обращались труху, а ветхая холстина рвалась, как тонкая паутина. Чаще всего внутри оказывался истлевший прах каких-то продуктов, от которых остались лишь сморщенные косточки или почерневшие зерна крупы напополам с мертвыми личинками и жуками. Казалось, что огромный склад целиком завален испортившейся от времени пищей, но иногда среди бочек для солонины и мешков с зерном попадались наспех перевязанные тюки с одеждой или сваленные на пол драгоценности, как будто кто-то выкинул ненужные вещи. В кучах мятой ткани можно было разобрать мужские и женские платья, украшенные золотой и серебряной вышивкой, рядом с ними лежали и простые рубахи.
В конце тропинки находилась дверь, ведущая во внутренние помещения дворца. Из-за беснующейся на улице бури свет почти не проникал в высокие окна. Кругом царил густой мрак, в котором белесыми пятнами проступали мраморные стены и витые перила широкой лестницы. Алебастровые скульптуры и светильники слабо белели в темноте, парящими в воздухе сгустками затухающего света. Картины на стенах представлялись провалами в неподвижную тьму обрамленными в золоченные рамы.
Вдруг воздух всколыхнулся и принес из глубины здания тот же запах специй, что чувствовался в дыхании песчаной бури. Но здесь он был гораздо сильнее и насыщеннее. Существо двинулось вслед за ним, беспомощно шаря руками в темноте. Оно поднялось по широкой лестнице и попало в запутанный лабиринт коридоров и комнат. Обитые бархатным сукном ответвления расползались в разные стороны, словно прогрызенные ходы в червивом яблоке. Существо двинулось наугад по одному из них, но вскоре на его пути встала преграда твердая и теплая, как песчаник на солнце. Ее поверхность была шершавой, испещрённой множеством царапин и рытвин. Камень плотно прилегал к стенам и потолку коридора, и существо повернуло назад в попытке найти обход. Но спустя несколько поворотов вновь наткнулось на похожее препятствие, только в этот раз на неровной поверхности песчаника проступал силуэт человека, застывшего в неестественной, болезненной позе. Так существо бродило по бархатному лабиринту, раз от раза натыкаясь на каменные тупики. В камне все отчетливее проступали очертания людей, искаженные агонией и немым криком. Сквозь каменную стену они тянули наружу руки в отчаянной мольбе.
Чем глубже существо уходило в глубь дворца, тем сильнее становился пряный запах, который забивал нос и горло. От него нельзя было вздохнуть полной грудью, чтобы не закашляться. Окружающую темноту пронизывало медленное движение, будто прилив океана, перемещающий огромные массы воды. От этого движения воздух колыхался подобно волнам, каждый раз окатывая существо дурманящим ароматом неведомых специй.
Наконец лабиринт привел в комнату, где пол устилали мягкие ковры, вдоль стен лежало множество шелковых подушек, а с потолка свисали полупрозрачные невесомые драпировки, которые окутывали помещение разноцветным туманом. Здесь сильнее всего пахло пряностями, этот запах заполнил собой все. Он проникал сквозь поры кожи и растворялся в крови, кружа голову и туманя взор. Существо уселось на мягкий ковер в безмятежной позе и принялось ждать. Вокруг него плясали невидимые призраки, прячущиеся среди колыхающихся занавесок. Они касались бледной кожи шелковой тканью и тут же исчезали во мраке.
– Покажись, – приказало существо бесцветным голосом. Легкий сквозняк, колыхавший драпировки, немедленно прекратился, и в комнату проникла неясная тень. Густая темнота и множество разноцветных вуалей превращали ее в смазанный, невыразительный силуэт, колеблющийся, как отражение на поверхности воды. В одно мгновение тень казалась молодой женщиной, а спустя секунду была уже широкоплечим мужчиной, дряхлым стариком, дородной матроной или худощавым юнцом. Образы менялись, перетекая один в другой, словно забыли свой истинный облик. В конце концов тень почти перестала меняться, но разобрать прячется ли в тенях мужчина или женщина было невозможно.
– Кто ты?
– Когда-то я служил торговым министром города. Я ухаживал за ним, как за возлюбленным: кормил его, поил вином и одевал в шелка. Для него я доставлял белый камень, который добывается только в Туманном Ущелье, – доносящийся из темноты хрипловатый голос мог принадлежать кому угодно. Он был мягок как шелест шелка, и в тоже время походил на глубокий вздох ветра, ударяющего в паруса только что спущенного на воду корабля.
– Что произошло с тобой?
– Во времена, когда в ночной прохладе ощущалось соленое дыхание Нефритового моря, а под мягкими лучами солнца пшеничные поля наливались золотом, и в садах деревья склонялись под тяжестью сочных плодов, я был… – он запнулся так и не закончив фразы. В наступившей тишине, слышался низкий скрежет, точно огромные глыбы медленно скребут друг о друга. – Деньги меня никогда не прельщали, возможно поэтому в мои руки стекалось все богатство города. Я приумножал его торговлей и щедро возвращал ему в виде новых садов, красивых домов, изобильной пищи, пряного вина, чудес и драгоценностей, которые отыскивал по всему миру. В дни благоденствия ни в чем не было недостатка, и чем богаче и пышнее становился город, чем выше поднимались белые башни, и чем ярче горел в храмах священный огонь, тем легче было вести дела. Слава и богатство преумножали сами себя.
Чтобы сплести эту сеть роскоши я объехал полсвета, но после того, как золотые нити обвили город, мне оставалось только наслаждаться плодами своих трудов. Мне было доступны все радости плоти и духа, и я вкушал их с жадность и ненасытностью. Роскошные пиры, длящиеся по несколько дней, пышные представления, стирающие границу между вымыслом и реальностью, игривые взгляды, обещающие жаркую страсть, терпкое вино, пьянящее мысли, и трубки забвения, в дыму которых пропадали целые дни. Так прошли многие годы. Я потерял себя в водовороте удовольствий, который длился до тех пор, пока благоденствовал город. Когда я очнулся от сладостного забытья, то обнаружил, что молодость покинула меня. Я стал рыхл, медлителен и слаб телом, но я не жалел о невоздержанном времени, лишь о том, что мой пир был прерван.
Дни роскоши минули, когда была объявлена война. Часть поставок провизии из-за границы прекратилась, а собственные фермы не могли восполнить потерю, потому что война вложила мечи в рабочие руки. Золотая путина, которая оплетала город, была порвана, и я отправился в дальнее путешествие, чтобы залатать ее прорехи. Из-за моря я привез хлеб, а также червя, чья кровь слаще самой жизни.
В город я вернулся раньше, чем прибыли суда, груженные зерном. К тому времени уже началась смута. Аристократия пожирала саму себя в непрекращающихся стычках и коварных интригах. А простолюдины отдали свои души алчности, стараясь в мутной воде событий выловить для себя рыбу пожирнее. Я не мог повлиять на события, и лишь ждал, когда тяжелые парусники прибудут с живительным грузом зерна.
Большую часть времени я проводил в своем дворце, но душа моя пребывала в другом месте. Блаженная кровь червя открыла для меня дверь, ведущую по ту сторону жизни. Я растворялся во мраке пустоты, наслаждаясь свободой. В Бездне мой дух не был обременен дряхлым телом, там он становился больше и шире, чем само мироздание. Я вбирал в себя свет и тьму. Чужие голоса звучали в моей голове, чужие жизни проносились перед моим взором. Я был всем, и в тоже время ничем. Не могу сказать, что из этого мне нравилось больше.
Я пил кровь червя, а он пил мою. В моменты забвения, невозможно было разобрать, где кончаюсь я, а где начинается паразит. Да и можно ли червя назвать паразитом, возможно, им был я? Поначалу он был не больше ладони и мог дать лишь пару капель нектара. Он рос, но слишком медленно, потому я стал поить его чужой кровью. На улицах сотрясаемых судорогами голодных бунтов ее было в избытке. Чем больше жизней забирал червь, тем на более долгий срок я покидал свое тело, окунаясь в волшебную тьму. Когда же я возвращался к жизни, то лишь острее ощущал, как потрепанное, словно заношенная одежда, тело разваливается на куски, едкие яды разрушают вены, проявляясь на коже мерзкими пятнами, и скапливаются в груди тяжелой слизью. Я не боялся смерти, но я ненавидел умирание.
Потому, когда наконец прибыло зерно, я запер его в своих хранилищах, и позволил голоду бушевать дальше. Тем более, что в завершение всех несчастий на улицы пришел мор, и город медленно погружался в запустение. С помощью зерна я завлекал к себе людей, которые все отправлялись прямиком в пасть разросшегося червя. Так я кормил его до тех пор, пока его кровь не заструилась в моих венах. Тогда, наконец, больное тело растворилось в благословенной Бездне.
Министр замолчал, и его тень растаяла в воздухе, будто ее никогда и не было. На ее месте возникла безглазая морда огромного червя. Его кожистое, морщинистое тело, точно выдолбленное из цельной скалы песчаника, заполнило дверной проход, раздробив дверную раму. Из роговой пасти, похожей на клюв птицы, пахло гнилым мясом и дурманящими специями.
Червь раскрыл пасть и бросился на существо, но оно белесым пятном метнулось в сторону, быстро поднялось на ноги и обхватило червя за тонкую шею. Бескровные губы окрасились темной кровью, когда существо, разорвав руками грубую кожу, впилось зубами в красное мясо. Кровь текла по его подбородку и заливала впалую грудь. Червь бился в агонии, но не мог вырваться из хилых рук существа, жадно пожирающего его плоть.
