Звонарь.
Мед тоненькой ниткой тянулся к земле и обрывался капельками. Я залепил мякишем хлеба дырочку и облизал сладкие пальцы. Подхватил припорошенный никольским снегом хворост и зашагал к храму. На ветру стлались тонкие ветви берез с нежной, только что пробившейся зеленью. Я шел напрямик, через лес, чтобы успеть к обедне. Под ногами хрустели крепенькие сыроежки, попутно я лакомился волчьими ягодами и забавлялся, что какой-то непутевый дрозд увязался за мною. Я свистел, поддразнивая дрозда, и его «фью-фью» сопровождало меня до конца леса.
У Куськиного овражка сорвал пять ландышей для Марии и присыпал листьями молодой боровичок, чтобы его не сорвали до срока.
- Опаздываешь, Садофий, - вздохнул отец Максимилиан.
- Медочку вам, батюшка, к вечернему чаю!
Сбросив хворост в сторожке, я поставил ландыши в стаканчик с водой, чтобы не завяли, и побежал на колокольню.
« Стань... свят...день...свят...день...», - скрипели под ногами ступени. А седьмая опять не издала ни звука.Поклонившись, я прижался щекой к большому колоколу. Владемир молчал и, видимо, настроен был благодушно. Пропустив меж пальцев вощеные вереи, я заиграл «Полуденное отпущение»: «Приде души страстныя и склониша главу...»
Внизу маленький отец Максимилиан затеплил кадило и, поставив чашу со святой водой на ступеньку, святил округу, благославляя ветра, начав с востока. На востоке солнце встает, с востока придет Бог. А моя грешная душа больше любила запад. Поэтому она больна. Отец Максимилиан говорил, больные души легко узнать: они любят смотреть умирание света. А нужно любить рождение.
С высоты хорошо видно, как из домов выкатываются горошинки людей и катятся к храму. А одна темная, из крайней избы, покатилась к лесу. Это старуха Авдотья. Она в церковь не ходит, потому что ведьма. Однажды она напугала меня, встретив в лесу: «Что, Садофьюшка, никогда не зайдешь? Не место тебе у храма; лес, он свое возьмет...» Почему мне не место у храма?
Во время обедни я продаю восковые свечи и аккуратно укладываю в жестяную коробочку медяки. Бас отца Максимилиана перекатывается под сводами церкви, словно нащупывая отверстие к самому небу, а за ним цепко тянутся, тоже ища дорогу, старушечьи голоса. Люблю, когда поют. А больше всего — когда поет Мария. Наверное, у ангелов Божьих такие же чистые голоса. Я догоняю ее после обедни и протягиваю тоненькие цветы. «Ой, ландыши! Откуда? Сейчас же мороз?!» Мария улыбается и осторожно берет букетик. «Хороший та, Садик!» Покраснев, я убегаю и счастливый прячусь в сторожке.
Косое солнце заглядывает в окно и тянется к паутине за печкой. Разбуженный лучом крохотный паучок повисает на нити и спускается к старому валенку, в мягкий полумрак. Подставив ладонь, я прерываю его путь и подношу паучка к свету: «Нужно любить свет, больная душа, и тогда удостоишься прощения и истины...» Входит отец Максимилиан и садится к столу, закрывая больной душе путь к свету.
Что будет.
«Осень», - думал я, сидя в кустах орешника.
А дьячок в плечи уйдет и уснет до весны, переложенный груздями, сосновой стружкой и душистыми смородиновыми листьями. И не изведает тоски русской осени и житейской скуки зимы, со скрипом и галками на соседском заборе. Посасывая залежавшиеся леденцы и беседуя с угодником Николаем.
Проснется лишь в конце февраля от горячего пирога с капустой, испеченного бабкой Матреной к Вербному дню.
- Никак проснулся, касатик мой, - запричитает старушка, отрезая большой дымящийся кусок. - А вот пирожка, пирожка-то с капусткою.
Обжигаясь, зажует он мшистыми губами пирог, подбирая с ладоней в рот вываливающуюся капусту. А старушка нальет ему молока и снова начнет хлопотать, прибирая на столе сухими птичьими лапками.
Дьячок слезет с печи и неуверенно пройдется по съежившемуся за зиму жилищу. Понюхает висящие у шестка грибы, потеребит бороденку у засиженного мухами зеркала и заведет большие, ленивые часы с хриплым боем. И накинув тулуп, сядет на краю дупла, закурив цветочной махорки.
- Матрена, а куда ваши зимой улетают?
- Кто?
- Ну, кукушки.
- Кукушки-то? К югу, тепла где побольше. В мороз редкая птица здесь выживет.
- А ты почему не летишь?
- Я старая.
Матрена смела со стола хлебные крошки и бросила на снег через плечо. На них сразу налетела стайка проворных синиц.
Встряхнув передник, она принялась ходить вокруг стола, посматривая, что бы еще сделать.
- Да ты отдохни, что суетиться-то, - дружелюбно подвинется дьячок, - давай посидим, на лес посмотрим.
Старушка тихонько села рядом, по-птичьи вжав голову в плечи.
Так они сидели некоторое время молча, глядя на копошащихся в снегу, попискивающих синиц. Мягкое вечернее солнце подкатывалось к верхушкам ельника.