"Сюрдеревенская проза".

Это цикл из нескольких моих рассказиков, опубликованных в далекие 90-е в ж-ле "Юность". Деньги в те годы бывали не всегда, гонорар в 7 рублей в редакции в Москве я так и не получила..

Предвкушение.

Вдруг наступила осень. Листья кружились во мраке и заставляли вздрагивать, когда случайно касались лица. Заламывая руки и что-то крича, мимо меня пробежал знакомый карлик, племянник городского главы. Действительно, осень.

Я бросился в чащу и, продираясь сквозь кусты, спотыкаясь и падая, не скоро отыскал присмотренную мной еще летом нору, заботливо выстланную сухою травой.

Отдышавшись, я прикрыл вход охапкой сена, чтобы не задувал ветер, и сунул за щеку соленый ржаной сухарик. И некоторое время тихо лежал во мраке, размышляя о преходящести всего сущего, совершенном покое и скудости истинного бытия. Где граница реальности, если сны мои явственней прожитого дня, и, касаясь рукой или взглядом, я не постигаю сути явления, вижу лишь то, что хочу. Вот Зиновий, несчастный злой карлик, злой, потому что несчастный, или несчастный, потому что злой?

Перевернувшись на другой бок, я шагнул в свою любимую картинку: детским утром я еду по узким венецианским улочкам в легкой, нарядной тележке, и на коленях у меня — большая корзина фиников. Мой черный ослик выстукивает копытцами по мостовой, а на шее его венок из гиацинтов и мальвы. И кажется бесконечно далеко жаркий полдень, и ничего я не знаю о грусти и осени.

Меж тем, осторожное осеннее утро входит в чащу и подбирается к облюбованному мной гнезду. Какая-то птица садится на дерево, под которым нора, и начинает причитать и посвистывать.

Я отпускаю моего ослика на зеленый итальянский лужок и, зевая, выбираюсь из земляного жилища. Глубоким вздохом впускаю в себя серое утро и считаю листы на сломленной ветке акации. Тридцать четыре. Плохое число. Лучше бы тридцать семь.

Сразу за лесом начинаются огороды с блеклой и высохшей ботвой, не выкопанной кое-где морковью и редкими кустиками черноплодной рябины. Набив рот сочными вяжущими ягодами, я выкапываю руками десяток картофельных клубней, мою их в холодном ручье и иду к деду Садофию.

Дед, кряхтя, открывает скрипучую дверь и впускает меня в темную, косенькую избенку. Он считает меня убогим, жалеет и подкармливает в худые дни. Я не хочу разубеждать старика и никогда не выхожу из предписанной мне роли.

- Что, Феденька, картошечки принес? Сейчас мы ее сварим, я как раз печку растопил.

С первой встречи дед Садофий почему-то стал звать меня Федей. Не вдаваясь в логику присвоения мне этого имени, я исправно откликался. Нарезав хлеб, налив в кружку брусничного квасу, дед дергает меня за рукав и тянет к столу.

- Пошамам, Федя, что Бог послал, а там, глядишь, и картошечка поспеет.

Дед был бравым кирасиром во времена русско-турецкой войны, иноком в монастыре Святого Петра. Но ничего не знает об этом. А я знаю, но ничем не могу помочь. Каждый в пути одинок, каждый сам выбирает дорогу...

- Мм-м-м... - мычу я и показываю на окно.

- Корова. Это Анисья свою худую скотину гонит на луг.

Где ему знать, что эта корова была некогда выдающимся теоретиком анархизма, одним из вождей первой российской революции.

Корова печально обнюхивает забор, срывает губами лопух и скрывается за углом, подгоняемая шлепками и бранью хозяйки.

Время медленно сочится из небытия подобием серого утра, наполняемого звуками и словами, пустыми обыденными действиями, кажущейся прочностью и пустотой.

- Федя, угадай-ка, что у меня в руке?! - дед тычет мне в лицо сухой жилистый кулачок.

- Мемфис, - шепчу я, зажмурившись.

- Не угадал, не угадал, - ликует старик. - Орешек!

И достает с печи полчугунка каленых лесных орехов.

1992

В тот год.

Еще до света кончается деревенская ночь. У утренних колодцев нехотя лязгают ведра, снег деловито скрипит под бабьими валенками. Январь?

Еще не осыпались тропы, на которых плясали ночные сторожа под первыми морозными звездами, а Россия плавает в снежном свете, осеняя себя крестом. И белыми кушаками стелется по ветру банный день.

В тот год Демьян собрал большой урожай жита. И оно прело теперь в ладном сосновом амбарчике. Изредка тревожимое мышами да старухой Анисьей, кормившей им слеповатых кур. Кур было четыре: пятую, самую старую, съели они с Анисьей еще на Рождество, с гречневой кашей.

Иногда Демьян ездил на базар и покупал саратовской сельди. Анисья вымачивала ее в молоке и соскребала палочкой излишки жира. В те дни их частенько навещал отец Федор. Обстукав на крыльце высокие валяные сапоги, он входил в избу с поклоном, крестился и по-мужицки садился с краю стола. Старая Анисья доставала ухватом из печи чугунок с картошкой, приносила из погреба припрятанную селедку, и они ели.

По праздникам Демьян выставлял еще пыльную бутыль со сливовым компотом. Старухе тоже плескали маленечко. Она почему-то хихикала, оглядывалась на киот, но от компота никогда не отказывалась.

Вскоре отец Федор большой рукой вытирал рот, оглаживал рясу и говорил немного грустным усталым голосом:

- Однако ж, пора....

Он жил в соседней Буколихе. А в Липовке церкви не было.

По утрам бабка Анисья кормила кур, ставила в печь щи и залезала на полати дремать до обеда. Летом она целыми днями ковырялась на грядках. Но зимой работы никакой не было, и поэтому Анисья спала.

Иногда ее доброе старушечье личико показывалось в окне. Посидев полчасика у запотевшего окошка, она снова забиралась спать. Зимой в деревне пусто.

А Демьян перебирал жито. В ватной стеганной фуфайке, заросший бурой щетиной, большим мельничным лотком он пересыпал зерно в другой ящик. И подсовывал ветку сухой бузины к самому мышиному гнезду под сундуком.

Дом у Савиных был крепкий, пятистенный. И соседская вдова Настенка давно мечтала завладеть его просторной светелкой, а заодно и сердцем дремучего Демьяна. Еще летом, перевешиваясь через изгородь, она игриво кричала соседу:

- Демьян Саввич, что это Вы все врямя такой мрачный? Как заговорен. Хотите, сниму заговор -то с Вас, у меня травки есть сильные с Троицына дня...

Про травки она врала.

Демьян недоуменно смотрел на бойкую, висящую на заборе соседку. Что-то бормотал и скрывался в амбаре. Он был глухой.

По ночам Демьян натягивал потертую медвежью шкуру, обходил деревню огородами и шел к лесу. Там была его старая берлога. Он долго нюхал снег возле разоренного валежника, царапал когтями молодую березу и терпеливо вглядывался во тьму.

1992 ?

Комментарии (11)

{#}{#}{#}

Ура-ура, пишите непременно! Ваши герои - живые и события - настоящие!!! А я буду Вашим постоянным читателем!

Попробую..{#}))

Человек, в чьей голове живут такие яркие образы и события и умеющий не просто интересно, а и весьма увлекательно рассказать об этом, просто не имеет права зарывать талант в землю! После Ваших рассказов целый день мысленно возвращаешься к героям и событиям. И все думается, а что там могло бы быть дальше?..

О, чего и хотелось - все мы творцы, и Вы не хуже додумаете! Придется писать, раз теперь у меня есть настоящие читатели...))

Ольга, спасибо! Настаиваю, ваши рассказы должны быть собраны в книгу! Чур, я первая в очереди на покупку книги с подписью автора!

Ой, их же у меня совсем немного, пишу теперь раз в год, в основном - "начала". Вот так похвалите, и превращусь в графомана...

ИрВас 16.04.2014

Как хорошо!!!

Спасибо.))

Елена 08.04.2014

очень живописно и насыщенно) читаешь и видишь перед собою цветные картинки повествования) понравилось) получила удовольствие от чтения...браво!

Показать еще