Блошиный рынок пах прелой листвой и старым воском. По воскресеньям здесь торговали фарфоровыми пастушками, пластинками с царапинами и чужой памятью. Я пришел за латунной чернильницей - моя старая треснула, а работать с тушью, не имея правильного сосуда, все равно что слушать музыку через ватное одеяло. Но вместо чернильницы я нашел стеклянную банку, заткнутую оплавленной пробкой, внутри которой дрожала и переливалась живая нить.
Она была цвета закатного шафрана с вкраплениями ртути. Красивая. Очень красивая. И совершенно неуместная среди ржавых подстаканников и пожелтевших открыток.
- Сколько?-спросил я у продавца, щуплого человека. Не человека, браконьер.
Он назвал цену. Не в деньгах. В "одолжении". Я не люблю быть должным, но нить пульсировала так трепетно, что пальцы зачесались. Я согласился.
Дома, при свете лампы с зеленым абажуром, я бережно вытряхнул ее на бархатную подложку. Нить пахла морем и чужим смехом. Это был не мой узор и в этом заключался весь его ужас и все его очарование. Срезчик украл у кого-то не просто линию судьбы. Он украл кульминацию. Момент высшего напряжение ради которого, возможно, этот кто-то и жил.
Я осторожно коснулся ее мизинцем. Меня ударило волной чужого счастья - резкого, как уксус, и такого же очищающего. Где-то в городе незнакомый мне человек сейчас сидел, тупо глядя в стену, и не понимал, почему мир вдруг стал картонным. Почему исчезло то самое предвкушение, от которого гудела кровь. Он был ограблен. А я, выходит, стал скупщиком краденого.
Остаток вечера я провел, срисовывая структуру нити в блокнот. Она была безупречна: ни одного разрыва, ни одной слабой петли. Мастерская работа, надо отдать должное. Тот, кто ее изъял, знал свое дело. Я закрыл блокнот и долго сидел в темноте, размышляя об этике обладания красотой. Имею ли я право владеть этим только потому, что могу разглядеть?
Утром я отправился искать владельца.
Это оказалось проще, чем я думал. Украденная кульминация - это как фантомная боль. Человек, у которого ее вырвали, начинает вести себя...необычно. Он кружит по одним и тем же улицам, бессознательно пытаясь нащупать брешь ткани реальности. Он покупает билеты на поезд, но не садится в вагон. Он заказывает кофе и забывает его выпить. Его тело помнит существование пика, но сам он уже не знает, куда должен был прийти.
Я нашел его у набережной. Молодой парень, почти мальчик, в нелепом пальто не по размеру. Он стоял и смотрел на воду с выражением растерянной пустоты. Будто из симфонии вынули центральную ноту, и весь аккорд рассыпался в какофонию.
- Простите,- я подошел и встал рядом, облокотившись на парапет.- У меня к вам странный разговор.
Он повернулся. Глаза у него были серые, как февральский лед, и в глубине их мерцал крошечный обрывок той самой нити - след оставленный инструментом срезчика.
- Вы чувствуете, что что-то потеряли,- продолжил я.- Но не можете понять, что именно.
Он моргнул. Медленно, словно сова.
- Откуда вы...
- Я нашел это.- Я достал из кармана банку. Нить внутри заметалась ярче, почуяв близость хозяина.- Ее у вас украли. Вашу..- я запнулся, подбирая слово, которое не прозвучало бы как бред сумасшедшего,-...вашу встречу.
- Встречу?- переспросил он хрипло.
- С кем не знаю. Но судя по цвету, это было что-то очень хорошее. Возможно, любовь или признание, или просто момент, когда все становится на свои места.
Он молчал. Я видел, как в его зрачках медленно, словно проступающий на фотобумаге снимок, появилось понимание.
- Да,-выдохнул он.- Я должен был кого-то встретить. На этом самом месте. В прошлый вторник....или в этот. Но я...забыл? Нет. Я помнил. Просто не пошел. Будто что-то выключилось.
Я кивнул и осторожно вынул пробку. Нить взмыла в воздух, затанцевала, как отпущенная пружина, и метнулась к его груди. На секунду его лицо осветилось тем самым закатным шафраном, и я увидел человека, которым он должен был стать: чуть старше, чуть увереннее, с легкой складкой у рта- следом от частой улыбки.
- Она придет,- сказал я.- Сегодня. Через час. На это самое место. Если вы останетесь.
- Откуда вы знаете?
Я пожал плечами.
- Я просто вижу нити, если можно так сказать. А они никогда не лгут.
Он остался. Я ушел.
Срезчика я нашел через неделю. Он торговал на том же месте, разложив перед собой новый улов: три банки с какими-то блеклыми, явно второсортными линиями. Видимо, хороший товар уходил быстро.
-Больше не воруй,- сказал я.- Это гадко.
Он ухмыльнулся:
- Я не ворую, я консервирую. Судьбы все равно гниют на корню, как переспелые яблоки. А так - хоть какая-то польза. Эстетическая.
Я "посмотрел" на его собственные нити. Они были тонкими, как папиросная бумага, и почти прозрачными. Человек, который так долго резал чужие узоры, сам превратился в пустое место. У него не было будущего. Только бесконечное, дурное настоящее.
Мне стало скучно. С такими не спорят.
Я купил у него чернильницу - обычную, без магии - и отправился домой. Вечером я достал блокнот и записал одну, показавшиеся мне важной, фразу:
"Красота чужой судьбы не прирастает к тому, кто ее присвоил. Она, как бабочка под стеклом, теряет цвет сразу после смерти."
Доив чай, я зарисовал на полях ту самую шафрановую нить, теперь уже по памяти. В конце концов, искусство тем и отличается от воровства, что не лишает мир оригинала.
А на набережной в это время стояли двое и молча смотрели нак воду. Их нити только-только начинали сплетаться. Пахло дождем и вероятностями.