Олег собирал следы. Невидимые отпечатки, которые оставляют со временем сильные чувства. Его камера была настроена на эхо событий. Он снимал пустые квартиры, дома и здания перед сносом и находил на пленке призрачные силуэты прежних жильцов. Фотографировал старые деревья и получал снимки, на которых в листве читались черты тех людей, кто когда-то влюблялся под их тенью.
Его одиночество было особенным: он был хроническим ностальгиком по чужим воспоминаниям. Свое детство помнил смутно, как будто кто-то стер с него все яркие краски. Может, поэтому его так тянуло к местам, где детство еще не выветрилось.
Одним из таких мест был "Корабельная роща", заброшенный пионерский лагерь в сосновом бору под городом. Местные шептались, что там "не по себе", что из пустых корпусов доносятся голоса, а по ночам в столовой зажигался свет.
Он приехал на рассвете, когда туман цеплялся за верхушки сосен, как вата. Первое, что он почувствовал, выйдя из машины,-запах. Не плесени и гнили. А густой, сладковатый запах сосновой смолы, подгоревшей каши и мокрых купальников. Запах, который физически не мог сохраниться здесь сорок лет.
Лагерь встречал его напряженным ожиданием. Казалось, все эти пустые окна, ржавые качели, покареженная горка - они не брошены. Они замерли на паузе.
Олег начал снимать. На пленке (он принципиально пользовался пленочным фотоаппаратом - цифра не улавливала тонких вещей) проявлялось странное: в разбитых окнах светились солнечные блики на воде; на заросшей дорожке к речке виднелись прозрачные, прыгающие следы босых ног.
А потом он услышал звук. Сухой, ритмичный шелест - звук костра, которого нет.
Он пошел на звук, через заросли крапивы к большой поляне. Кострище было заросшим, в центре - черное пятно земли. Но шелест шел именно оттуда. Олег присел на корточки, глядя на эту черную, безжизненную землю. И вдруг почувствовал на лице тепло. Воздух затрепетал, и в нем поплыли искры-призраки. Ощущение единства, тайны, ночи, хрустящей на зубах карамели от яблока, испеченного в золе.
Олега охватила глухая, ноющая тоска. Тоска по чему-то, чего у него, кажется, никогда и не было.
Он поднялся и пошел дальше, к корпусам. Дверь в столовую висела на одной петле. Внутри царил хаос из опрокинутых скамеек и птичьего помета. В воздухе висел запах компотной гущи - тот самый, сладкий и немного затхлый, который стоял в промывочных баках после обеда. И еще один слой - запах свежего хлеба. Олег закрыл глаза. И услышал гул десятков детских голосов. И тогда его камера, висевшая на шее, сама щелкнула. Механически, без его участия. Он посмотрел на видоискатель. На пленке, поверх изображения разрухи, проступало другое: длинные столы, покрытые клеенкой, алюминиевые кружки, мальчишка в пионерском галстуке, орущий что-то через стол.
Олегу стало жалко это место. Оно повторяло один и тот же момент - момент пика, насыщенности, когда жизнь здесь кипела- снова и снова, потому что не знало, как жить дальше, когда все разъехались.
Он вышел из столовой и пошел к речке. Старый деревянный причал скрипел под ногами. Вода была темной, неподвижной. Олег сел на краю, свесив ноги. Он достал из кармана маленький, потрепанный блокнот и карандаш, и начал рисовать. Взволнованное биение этого места. Не отдельных детей, а само чувство детства, которое тут жило. Чувство бесконечного лета, где день длится вечно, где дружба заключается на крови от порезанного перочинным ножиком пальца, где тоска по дому сладка, как та самая карамель от печеного яблока.
Пока он рисовал, звуки вокруг стали четкими. Шелест костра, звон ложек, дальний крик "Маша, иди купайся!". Когда стемнело, в окне дальнего корпуса, где когда-то был медпункт, зажегся свет. Олег знал, что идти туда, последнее дело. Но он встал и пошел. В комнате было пусто. Только разбитый шкаф для медикаментов и паутина в углу. Свет шел от старого, пыльного плафона на потолке. И в воздухе висел один единственный, кристально ясный запах - йода и валерьяновых капель. Запах небольшой, но важной детской драмы: разбитой коленки, насморка, легкой обиды.
Это место хотело, чтобы его приняли. Чтобы кто-то взрослый, но еще способный чувствовать, подтвердил: да, все это было. И это было важно. Несмотря на дурацкую форму, пионерские галстуки и кашу с комками. Это было настоящее. И оно заслуживало того, чтобы не кануть в небытие.
Свет в плафоне померк и затем окончательно погас.
На обратном пути через лагерь тишина была мирной, спокойной. Как после хорошего, вовремя рассказанного воспоминания.
Олег сел в машину. Он не стал проявлять пленку. Он достал свой блокнот с рисунком - несколькими линиями, передававшими движение, свет, чувство.
Чувство детства, оно в остроте восприятия, в которой каждый запах - это событие, каждый звук- открытие, а каждый день - маленькая вечность. Лагерь "Корабельная роща" был населен призраком этой остроты. И он, Олег, ненадолго прикоснулся к нему. Чтобы подтвердить: да такое бывает. И от этого подтверждения на душе стало и грустно и светло.
Он завел мотор и уехал. В зеркале заднего вида лагерь тонул в вечерних сумерках. Но ему теперь казалось, что там, в глубине соснового бора, на миг снова зажглись огни и зазвенели ложки. И это было хорошо. Просто потому, что это было.
(автор Климова Елена, она же Lena Klim)