Очерки о работе геологов. Огонь

Очерки о работе геологов. Огонь | Ярмарка Мастеров - ручная работа, handmade

     Очерком "Огонь" я заканчиваю серию рассказов о том, как работали геологи СССР в период с 1956 по 1990 год, как искали  месторождения, которые были и остаются главным достоянием России, в том числе и месторождения самоцветов. Очерки эти касаются только работы в условиях горно-таёжного ландшафта, а ведь были ещё высокие скалистые горы, жаркие безводные пустыни и болота полярной тундры. Особенно хватили лиха геофизики, проводившие сейсмические поиски нефти и газа в полярной тундре. Летом там работать нельзя - в оттаявших болотах тонет любая техника. Пусть представит читатель  полярную ночь, температуру минус 50 градусов и бескрайнюю снежную равнину (а,часто, ещё и с метелью), по которой ползут два трактора с прицепами (санями). В вагончиках на санях (балках) вся жизнь, включая запасы топлива, взрывчатку и буровой станок: сейсмовзрывы проводят в скважинах глубиной 15 метров. А если трактор на таком морозе сломался?  Но об этом, я уверен, уже рассказали сами участники; можно поискать.

    А я мог бы ещё рассказать о работе русских геологов в Монголии, Афганистане и Въетнаме. В этих рассказах много экзотики, природы и этнографии, совсем не такой (постановочной), которую видят и показывают по ТВ многочисленные туристы и журналисты. Не уверен, хотят ли этого читатели? Подскажите.                                                    

                                                                                          О Г О Н Ь

     Если бы профессия человека определяла его веру,  геологи–поисковики были бы огнепоклонниками.  Огонь  -  доброе божество, которое спасает от холода и сырости, кормит и поит, моет горячей водой, собирает вокруг себя для вечерних бесед и задушевных песен, заставляет задуматься «о вечном», освещает ночную палатку, а иногда, и наготу любимой. Огонь  -  суровое божество, которое затягивает дымом обозримый мир, прекращает работу самолётов и вертолётов, не даёт свободно дышать, а то и сжигает одежду, палатки, калечит людей.  Огонь  -  надменное божество;  только опытным и умелым  позволено вызывать его в дождь и ветер. Неофит может погибнуть, не сумев получить ни тепла, ни света.

     Первое действие геолога, вылезающего утром и палатки, - раздуть вчерашние угли, подбросить дровец, поставить на огонь ведро воды и чайник. Последнее действие геолога, уходящего спать в палатку, - сгрести догорающие головёшки, чтобы своенравное пламя не поползло за пределы кострища.

     На миллионной съёмке (читай первые очерки), когда о печках не могло быть и речи, а в тесные палатки мы уходили только ночью  или в сильный дождь, вся жизнь проходила у большого «пионерского" костра. Его разводили в стороне от кухонного, как только кончали развьючивать лошадей, или как только первая пара приходила из маршрута. Чтобы не тратить силы и время на разделку дров, в костёр клали длинные брёвна и хлысту. Когда они перегорали в середине, к центру костра  постепенно подвигали обе половинки. У костра сушили одежду и обувь, шлихи и геохимические пробы, при свете его дописывали последние интервалы маршрута и доклеивали этикетки на последние образцы, а засидевшиеся попозже непременно кипятили, и не раз, принесённый от кухни чайник. В редкие камеральные дни могли и попеть, если находился запевала; после маршрутов на песни просто не хватало сил.

     На двухсоттысячной съёмке, где мы жили посвободнее, большой «пионерский" костёр разжигали не всегда. Мы научились разводить огонь перед входом в палатку. Для этого переднюю её часть ставили не на вертикальный стояк, а на два перекрещивающихся шеста, почти параллельные скатам; переднюю же растяжку отклоняли вбок. Возникал широкий треугольный вход в палатку, а перед ним чистая площадка, на которой и разводился костёр. Чтобы огонь горел долго и равномерно, надо поджечь два длинных лежащих рядом бревна. Если же положить на них третье бревно, огонь вспыхнет с утроенной силой. Тепло от костра заметно нагревает палатку, во всяком случае, переднюю её часть. А прямо у входа, где пристраиваются её обитатели, бывает и совсем жарко. И одежда, и шлихи сушились теперь свободно и без путаницы, а общение и поздние чаепития происходили не в общей куче, а «по интересам». На  «двухсотке»  я работал с женой, и на таком костре всегда можно было согреть немного воды для умывания. Из маршрута я обычно приходил раньше Майи и сразу разжигал костёр у палатки, чтобы она могла умыться тёплой водой.

     А потом появились и печки. Сначала в партиях, базовый лагерь которых всё лето стоит на одном месте, а потом и при площадной  съёмке  -  к хорошему привыкаешь быстро. Проводя восемь лет картирование и поиски на трассе БАМ, мы уже не представляли себе жизни без печек. Как раз в это время окончательно сложилась замечательная конструкция лёгких портативных палаточных печек, которые не отягощали  ни оленьи караваны, ни резиновые лодки в сплавных маршрутах. Вместо дверки такая печка имеет круглую крышку с перфорированной трубкой-поддувалом, вращая которую, можно направить струю воздуха в нижнюю или верхнюю часть горящих дров. На ночь на поддувало надвигается консервная банка, и дрова медленно тлеют до самого утра. После холодной ночи в печку можно подбросить дрова, практически не вылезая из спального мешка, а потом подремать ещё полчаса, ощущая лицом, как по палатке медленно разливается благословенное тепло. Теперь уже у печек сушилась одежда, шлихи и пробы, а в дождливые дни уютно шумел чайник.

приключения, путешествия

     И всё-таки «пионерские» костры, костры у палаток и «интеллигентные» печки в пантеоне геологов-огнепоклонников  всегда оставались кумирами второго ранга. Верховным божеством, несомненно, был кухонный костёр. Опишу его канонический облик, который сформировался к шестидесятым годам, и потом уже не менялся. Костру отдавалось самое ровное, близкое к воде место. Мощный таган опирался на две крестовины из кольев. Казаны, вёдра и чайники висели на металлических крючьях разной  длинны. Над кухней натягивался большой тент, высокий край которого находился прямо над костром, предохраняя от дождя и огонь и кашевара, а нижний край спускался почти до земли. Здесь укладывалось несколько брёвен-слег, на которых размещались вьючные сумы, чтоб не намокли от влажной земли. Некоторые начальники партий, и я в их числе, не брали в поле повариху, всё равно партия почти сразу же делилась на отряды. Функции её поочерёдно выполняли временные рабочие, большинство которых овладевало «полевой кулинарией» без труда, да и геологи мои никогда не гнушались помочь дежурному. Собственно, дежурство заключалось лишь в более раннем вставании и приготовлении завтрака. Ужин всегда начинала готовить маршрутная пара, первой вернувшаяся в лагерь.

     Очень часто один из рабочих готовил более охотно и умело  -  он и начинал дежурить больше других. Обычно такой охотник рано вставать, а потом оставаться с караваном или на лагере, когда другие идут в тяжёлый маршрут, возникал после первой рабочей недели, сполна вкусив и болот, и стланика, и крутых подъёмов. Но были и «идейные борцы». Опытный таёжник Коля Орлов, о котором я уже писал, с первого же дня кухню брал в свои руки. Тяжёлые маршруты не мешали ему всегда вставать первым и ежедневно готовить завтрак. Родившийся в семье старателей, он хорошо знал, что кухня  -  это главное. Коля зорко следил, чтобы все продукты лежали на сухих слегах, были укрыты от дождя, каюрских собак и оленей-маньяков, любителей соли. Чтобы ничего не выбрасывалось, не подгорало и не пропадало. На принадлежность Коли к касте браминов  -  служителей главного божества, указывал половник, который на лагере он всегда носил за поясом. Особенно тяжёлыми для брамина были камеральные дни. При сильной физической усталости многие люди теряют аппетит и живут частично за счёт внутренних ресурсов.  После тяжёлого маршрута хочется пить, пить и ещё раз пить. Поэтому, в камеральные дни есть хочется уже через полчаса после завтрака и далее непрерывно. Не успеет Коля перемыть посуду, всё аккуратно сложить и укрыть, как у кухни появляются первые «голодающие», беззастенчиво лезущие под брезент за куском хлеба. Чаще это геологи-женщины. «Чайки! Бакланы!  -  громко кричит Коля,  -  да разве вас прокормишь!». Глаза брамина весело блестят  -  хлеба ему не жалко, но порядок должен быть порядком.

     Особая нагрузка выпадает на кухонный костёр, когда в партии добывают крупного зверя. Дикого оленя-сакжоя, медведя или гиганта лося обычно убивают оленеводы; случается это не часто. Такой день, а то и два, обычно объявляется камеральным. Геологи приводят в порядок свои записи, аэрофотоснимки и образцы, а техники и рабочие занимаются дичью. Жарким летом сохранить мясо свежим можно лишь несколько дней, даже при наличии вечной мерзлоты неглубоко подо мхом. Перевозить много мяса караван тоже не в состоянии. Поэтому главной задачей камералки является максимальное его поедание. Особенно мяса с костями, возить которое не рационально совсем.

     Костёр горит почти круглосуточно. Занята вся кухонная посуда. В вёдрах варятся рёбра и грудинка, на сковороде жарится печёнка, в казане томится холодец. Самые стойкие едоки выгребают из костра угли и, не первый уже раз, пристраивают над ними выструганные из лозы шампуры с шашлыком. Коля Орлов, который в обычные дни ест очень мало, теперь наведывается к котлам даже среди ночи; как волк, он запасает калории впрок. Под кустами тут и там спят собаки с огромными животами. Около недели и в маршрутах к обычному хлебу и сахару прибавляется отварное мясо, и даже котлеты.

     Надолго удаётся сохранить лишь мясо, завяленное по эвенкийскому способу. Для этого мякоть, разрезанную на длинные ремни вдоль мышц, вывешивают на ветерок. Недалеко разводят небольшой дымный костёр, чтобы холодный дым отгонял мух. Первые дни такое мясо отличается от свежего лишь примесью дымка, но постепенно оно высыхает полностью и напоминает бастурму, только без соли и перца. Тогда его едят, нарезая тонкими ломтиками поперёк волокон.  У главного костра есть, конечно, свита,  -  и костерки на которых вялится мясо, и костерки, на которых жарятся лепёшки, либо в печках-чудо выпекается хлеб. Но об этом я уже писал.

     При работе вдоль трассы БАМ у нас всегда был базовый лагерь, часто с поваром, а иногда, и с пекарем. Шире был ассортимент продуктов. БАМ снабжали даже овощными и фруктовыми консервами, была и картошка. В 1977 году поваром у нас работал дипломированный кулинар Юра Краснов. На БАМ он приехал с комсомольским отрядом, затем недолго работал в единственном ресторане  Тынды и, наконец, оказался на нашем базовом лагере. И на Бам, и к геологам его привела одна и та же страсть  -  рыбалка. Для Юры мы построили нечто вроде кухни с «божеством» из дикого камня, покрытым  стандартной чугунной двухконфорочной плитой, и с железной трубой. Юра был профессионалом, и новичков мы водили на кухню в экскурсию смотреть, как он делает котлеты, подливки и моет посуду. Правда, на своей базе мы бывали не часто. Печь у него горела всегда. В жертву божеству он кидал две толстые чурки, которые и горели потихоньку несколько часов; в любой момент на угли можно было кинуть заранее приготовленную сухую растопку, и пламя пылало. Особенно помогала Юре эта система, когда на лагерь приземлялись голодные вертолётчики.

     Почему пилоты всегда были голодными, я сейчас объясню. Из Благовещенска, где они постоянно жили с семьями, экипажи прилетали в Тынду на  неделю  -  две. У них было общежитие в посёлке, автобус отвозил их на аэродром Сигикта (18 км), а вечером привозил обратно, но с питанием была катастрофа. В аэропорт они уезжали рано, когда магазины и столовая ещё закрыты, а приезжали поздно, когда они закрыты уже. На Сигикте же не было даже буфета. Хорошо, если по ходу работы ребята приземлялись в какой-нибудь стройотряд, где вблизи была кухня с готовым обедом, а время позволяло дойти до неё от места посадки. Неплохо, если среди  груза находилось что- либо типа тушёнки и хлеба, и сопровождающий мог выделить им несколько банок. Однако часто не было ни того, ни другого. И вот тут они обнаружили нашу базу, которая располагалась вблизи трассы в сорока минутах лёта от Тынды.

     Первый раз гул Ми-8 раздался неожиданно. Солнце клонилось к закату, мы вертолёт не ждали, но летел он слишком низко. Обычно вертолёты шли над нами на большой высоте. Крутой разворот, и борт садится на нашу площадку. Не иначе какая-то комиссия. Однако лицо выглянувшего в дверь механика было застенчивым: «Ребята, у вас пожрать чего-нибудь не найдётся?», - закричал он, перекрикивая шум работающего двигателя. Пилоты точно знали, что в Тынде они застанут замки и на столовой, и на всех магазинах. Отказать им было невозможно, хотя я точно знал, что на кухне нет ничего горячего, -  мы уже отужинали, а у Юры никогда ничего не оставалось. «Сейчас узнаю», - ответил я и побежал к кухне. Юру  вопрос не обескуражил. «Нет проблем», - ответил он.

     На остановку двигателей, переход через сухую протоку, умывание и усаживание за стол у пилотов ушло не более пятнадцати  минут. Ещё через две минуты им была подана совершенно ресторанная картошка-фри с мясной подливкой, салат балатонский, белый хлеб утренней выпечки с хрустящей корочкой и крепкий чай со сливовым конфитюром. Конечно и мясо, и салат, и конфитюр были из банок, однако картошкой я был поражён не менее пилотов, поскольку рассчитывал максимум на обрыдлую вермишель. Что ещё можно приготовить даже за полчаса? «Картошка-фри самое быстрое блюдо», - ответил Юра на мой молчаливый вопрос. В дальнейшем вертолётчики садились пообедать ещё не раз, и я увидел, как готовится «быстрый обед». Взяв старт, Юра бросал растопку на тлеющие поленья, и тёплая плита мгновенно отзывалась гудением. Затем на плиту ставились чайник и «фритюра»  -  помятый алюминиевый тазик с подсолнечным маслом: он постоянно стоял в углу, накрытый фанеркой. Пока масло раскалялось (5 минут), повар успевал почистить и нарезать три – четыре картофелины; картошка фри жарится малыми порциями. В следующие 5 минут первая порция румянилась, а вторая чистилась и нарезалась. А пока румянилась вторая порция, Юра разогревал на сковороде тушёнку, добавлял в неё томат, открывал салат и нарезал хлеб. Вот вам и 15 минут. Открыть болгарский конфитюр и заварить чай можно было и позже, пока пилоты уписывали первое блюда.

 Теперь я расскажу, как Юра склонил нашу божественную  плиту к пороку. Ближе к осени геолог Люся Фоничева оторвала меня от вычерчивания карты: «Посмотри, у Краснова, кажется, крыша поехала». Я выглянул в окно столовой – камералки (десятиместной палатки).  Юра расхаживал между деревьями с куском сломанной раскладушки, прикладывая его то к одному, то к другому дереву. На вопрос: «Зачем?», - ответил туманно, отшутился. Через два дня мы отбыли в очередные «выкидушки» и о происшествии забыли. Юра остался на базе.  В первый же вечер по возвращении нам был подан  праздничный ужин с изрядным количеством голубичной наливки, лишь слегка отдающей самогоном. «Вчера у меня был день рождения», – скромно объявил повар.  Здесь всё и прояснилось; оказывается, Краснов прикидывал, как из трубок раскладушки выгнуть вокруг дерева змеевик для самогонного аппарата. Самогон, конечно, выгонялся на нашей потерявшей невинность плите.

  А теперь о днях, когда все наши костры и печки уходят на второй план. Это банные дни, они же выходные. Банный костёр пылает на речной косе несколько часов. Для него готовят только сухие дрова, тщательно распиленные и расколотые. Плоенья ставят вертикально вокруг каменки  -  сооружения кубической формы из валунов, и поджигают сразу с четырёх сторон. Пара добровольцев постоянно подбрасывает дрова и готовит арену : заготавливают лапник, сооружают таган, на котором будет греться вода, вяжут веники из берёзы, а глубокой осенью и из ёлки. В приятном ожидании все  -  и моржи, которые купаются после каждого маршрута, невзирая на температуру воды, и иногда встречающиеся рабочие-замарашки, которые вообще норовят не мыться от бани до бани.  Наконец, раздаётся крик «готово!» и на помывку отправляется первая партия. Догорающие поленья сбрасывают под вёдра с закипающей водой, вокруг каменки заметают угли, расстилают лапник, а затем быстро ставят палатку. Пока её ставят, один истекающий потом доброволец должен находиться внутри палатки и следить, чтобы брезент не прикоснулся к раскалённым камням. Поверх накидывают тент, чтобы медленнее выходил пар. Первый ковш кипятка каменка получает, когда палатка пуста и двери её открыты; с паром вылетает весь пепел и лёгкий мусор.

     Наконец всё готово. Аполлоны сидят внутри на корточках или деревянных чурках с вениками в руках. Дверь палатки закрыта, края привалены камнями. Пар от хорошего ковша горячей воды вздувает крышу палатки пузырём, новички падают животами на лапник, закрывают руками уши и пытаются выползать наружу под дверь или под стенки. По-другому разве отмоешь пропотевшую в маршрутах братву!   Потом, конечно, ныряют в холодную воду, снова парятся и снова ныряют и пьют холодный чай из фляжки, пока вторая очередь «помывщиков» не заявляет о своих правах.

  

геология, пожар

   Самое маленькое и самое радостное божество, вроде Амура, это костёрчик маршрутный. Обычно геологи садятся пить чай, сделав более половины работы, когда уже ясно, что маршрут точно будет пройден и не придётся ночевать в тайге. Можно немного расслабиться и не очень торопиться. Снять тяжёлые резиновые сапоги, противоэнцефалитную куртку с двойной спинкой и полюбоваться синими далями. Чтобы заварить по кружке крепкого чая достаточно нескольких сухих веток; котелок можно поставить на два камня. С маршрутным костерком связаны только приятные воспоминания. Именно в эти минуты почему-то  замечаешь и хорошую погоду, и красоту пейзажа, испытываешь  приязнь к своему напарнику.

огонь 

                 А можно повесить котелок на палку, воткнув её в землю.  (Фото со слайда) 

      Каюры к огню относятся сдержанно. Живут они, как и мы, в палатках, но более лёгких  -  чуть ли не ситцевых. Когда стоим на месте, любят соорудить что-то вроде получума из тонких жердей и куска лёгкого брезента. В его тени постоянно дымится небольшой костерок из поленьев, сложенных звездой. На воткнутом в землю тагане постоянно кипит маленький чайник. Допекается толстая румяная лепёшка, ребром насаженная на оструганную плоскую палочку, вертикально воткнутую в землю у костра. Если надо подбодрить костерок, дымящиеся поленья сдвигают к центру и весёлый огонь не заставляет себя долго ждать.

      Питаются оленеводы очень скромно.  Главный продукт  -  содовая лепёшка с маслом и крепкий чай с сахаром. Берут также лапшу, белую крупу (рис), пшено, сгущённое молоко. Встречались и прогрессивные каюры. Андрей Егорович, о котором  я уже писал, брал на пробу все новые продукты, даже концентраты и специи. Мясные консервы успехом не пользуются;  есть запасы вяленого мяса и всегда можно подстрелить или рябчика, или белку. Осенью 1962 года мы решили продать в посёлке Ципанда излишки продуктов, чтобы не везти их на базу. У нас купили абсолютно всё, кроме мясных консервов. Лишь  один старик, долго изучавший этикетку с головой коровы, наконец, изрёк: «Однако, давай один баноська, надо попробовать».

     Но главная забота каюров  -  оленьи дымокуры. Несколько небольших костерков звездой зажигают, по возможности, на влажном подболоченном месте, чтобы не мог распространиться огонь. Сверху кладут гнилушки из пней, либо влажный мох, дающие хороший дым. Вокруг каждого из них сооружают высокие пирамидки из тонких жердей, ограждающие огонь от оленей.

     Таёжный гнус и слепни отравляют жизнь всем живым существам, но беззащитные олени, в отличие от коров и лошадей не имеющие даже длинного хвоста, страдают от них больше всех. Единственное их спасение  -  дымокуры, и они часами стоят в облаке дыма, совсем не боясь огня, тесно прижавшись друг к другу; лишь крайние, время от времени, делают попытку пробиться ближе к огню. Но кушать хочется тоже. Когда нарастающий голод побеждает, наконец, страх перед гнусом, всё стадо вдруг срывается с места и быстро движется по кустам, на ходу хватая мох, ветки карликовой берёзки и другой корм.  Описав большой круг, стадо вновь утыкается в спасительный дымокур.  В основном же, кормятся олени ночью, когда пропадают слепни и спадает активность комаров. Но уже ранним утром все дымокуры должны работать, иначе вьючить будет некого.

     Каюрские и геологические собаки тоже привыкают к огню; некоторые даже укладываются подремать вблизи костра. А каюрская лайка, которую мы за японское спокойствие прозвали «Микадо», могла бы потягаться с факирами, ходящими босыми по углям. А дело было так. Геологическим молотком я убил дикушу. Дикуша или коряга заметно крупнее рябчика, но очень на него похожа. Она совсем не боится людей.  Взлетевший выводок рассаживается на ветвях ближайшего дерева и внимательно провожает взглядами каждый пролетающий мимо камень, если наши молодые рабочие пытаются сбить птиц. Охотники  считают, что человеку с оружием стрелять в дикушу стыдно. Но я был без оружия, птица скакала по земле всего в пяти метрах, да и дела с продуктами у нас обстояли неважно. Одним словом, поздно вечером дикуша  уже варилась в нашем казане, честно разрезанная на четыре куска по числу едоков. И наш пудель Лорд, и Микадо жались к костру то ли от ночной прохлады, то ли в надежде на свою долю косточек. Неожиданно рабочий Валера воскликнул: «Смотрите, Микадо  совсем ошалел – угли ест!» Действительно, в наступивших сумерках лайка что-то выгребала из слабо горевшего костра  и громко хрустела. Мы посмеялись, прогнали собаку и начали разливать деликатесный «дикушечный» бульон. Но кусков мяса оказалось только три. Большая порция, состоявшая из крыльев и спины, бесследно исчезла. Только теперь мы поняли, что кусок этот, включавший лёгкие и поэтому плававший на поверхности, прямо из кипящего котла вытащил хитрый и бесстрашный Микадо. Схватив зубами горячий кусок, он, конечно,  не удержал его и уронил на край костра, а потом выгребал лапой и хрустел. Мы долго смеялись, а пса даже не стали ругать.

     Вот такое оно, наше геологическое божество;  вот так оно нас греет, сушит, кормит и моет, а вечерами даёт отдохнуть, вспомнить о доме, погрустить и подумать о вечном.

     А как же «гнев божий»?  Бывает и гнев, но, надо сказать, по большей части бывает он справедлив. О таёжном пожаре, который мы тушили на гольце Кондёр, я уже писал. А вот ещё случай.  В 1962 году мой отряд с двумя связками оленей возвращался из многодневного маршрута в посёлок Ципанда, где у нас был склад с продуктами. Последний раз мы заночевали в восьми километрах от посёлка и на следующий день к обеду были на месте. Разбили лагерь на окраине Ципанды. Неожиданно к нам подошёл председатель сельсовета, что звучало странно, поскольку в посёлке было всего несколько домов и два десятка жителей. «Однако, пожар»,  - сказал он, указывая рукой на север, откуда мы только что явились,  - «тушить пойдём, помогать надо». Я посмотрел в указанном направлении. За горой, прямо над местом нашей последней ночёвки стоял вертикальный столб дыма. По лицу председателя было ясно, что наша вина в поджоге ему очевидна. Однако, он не обвинял и не ругал нас, лишь просил о помощи.

     Через  час всё трудоспособное население посёлка  -  шесть эвенков, два наших каюра и мы впятером были на месте пожара. Ведь горел единственный близкий к посёлку богатый ягельник  -  лучшее зимнее оленье пастбище. Картина возникновения пожара оказалась ясной без всяких экспертиз.  Наши дымокуры располагались, как всегда, на низком месте между ручьём и хорошо выбитой тропой. Понадеявшись, что торная тропа хороший "противопожарный ров", оленеводы не залили огонь водой, а потушили его «всухую». Было прекрасно видно, как оставшийся где-то под корнем тлеющий огонёк около двадцати метров полз от кочки к кочке, не в силах преодолеть  «рва». Наконец, он дополз до сушины, лежавшей поперёк тропы. Это была катастрофа. За тропой начинался склон, покрытый сосновым лесом и сухим белым ягелем.  Время появления дымного столба указывало, что двадцать метров до сушины огонь полз часов семь, а за три последующих часа уже выгорел участок с периметром около двух километров. К счастью, погода стояла безветренная, и огонь шёл низом, не переходя в верховой пожар. Горел ягель, кусты ольхи и багульника, хвойная подстилка и сушины, как лежащие на земле, так и стоящие вертикально.

костер

     Мы взялись за дело рьяно, но довольно бестолково. От тушения водой отказались быстро  -  слишком далеко носить. Шли вдоль края гари, тлеющий мох затаптывали ногами, открытое пламя сбивали пучками ольховых веток, не толстые горящие с одного края стволы забрасывали внутрь пожара. Толстые сушины перерубали топором, чтобы огонь не мог использовать их как мосты. Однако успехи наши были иллюзорны  -  пока мы «побеждали» на одном участке, огонь отвоёвывал новые плацдармы на другом. Тем более, что сильный жар и дым не везде позволяли подойти вплотную к огню.

     Но вскоре мы переняли у эвенков удивительный метод тушения огня  -  «встречный пал». Чтобы горящую тайгу потушить, её надо поджечь рядом. Над горящей тайгой возникает мощный восходящий столб горячего воздуха. На его место вдоль поверхности земли устремляются свежие воздушные потоки. В любой точке вокруг пожара тяга, и довольно сильная, направлена в сторону огня. Если поджечь мох и хвою в нескольких метрах (насколько позволяет жар) от горящей тайги, огонь распространяется во все стороны, но благодаря этой тяге, в сторону пожара он движется очень активно, разгораясь всё сильнее, а  от пожара  -  медленно и вяло. Ничего не стоит загасить этот внешний ещё не разгоревшийся край и наблюдать, как внутренний край всё быстрее  движется к основному пожару, а, соединившись с ним, вспыхивает последний раз и гаснет. Остаётся узкая выжженная полоса, по которой огонь уже не пойдёт.

     Теперь мы быстро передвигались вдоль края пожара с пучками горящих сухих веток, поджигали мох, гасили внешний край, а новые ветки зажигали от самого пожара. С наступлением темноты огонь был локализован. Мы прикорнули у костра, каждые два часа посылая очередной "наряд" в обход пожара. Обычно наряд обнаруживал пару мест, где огонь нарушил границу по лежащему сухому дереву. Границу восстанавливали, отдав «врагу» небольшой участок. На рассвете пожарище обошла вся команда. Можно было возвращаться домой.

     Я прекрасно понимал, что бог огня только припугнул нас за халатность, не дав разгуляться ветру. В последующие годы, покидая стоянки, я всегда проверял не только свои костры, но и дымокуры оленеводов.

     Осенью того же года лесные пожары охватили всё Юдомо – Майское нагорье. Плотная дымка позволяла видеть лишь ближние водоразделы. Ориентироваться стало трудно, в горле постоянно першило. Почти полтора месяца не летали самолёты и вертолёты. Нашу партию это жизненно не задевало, запас продуктов лежал у нас на «складе» в Ципанде. Но хотелось писем, надо было отправлять к 1 сентября рабочих школьников и студентов, да и рация доносила тревожные призывы других партий, оставшихся без продуктов.

     На причины лесных пожаров у меня своя точка зрения.  Расхожее мнение, что тайгу может поджечь осколок бутылки, сфокусировавший солнечные лучи на сухой траве  -  чистый бред. Даже с хорошей линзой надо поманипулировать весьма умело, чтобы зажечь открытое пламя. Фрагмент стеклянного цилиндра, коим является бутылка, совсем даже не линза. Нет настоящих линзовидных форм ни в донышке бутылки, ни на переходах к донышку, нигде. Во всяком случае, я готов заключить с оппонентами пари и разбить им любое количество бутылок  -  пусть зажигают. Пожарная опасность молний также сильно преувеличена. Её, несомненно, раздувают виновные, стремясь скрыть свою халатность. Я неоднократно видел в тайге деревья, повреждённые молнией. На них невольно обращаешь внимание, когда в поле зрения, а то и прямо под ногами вдруг возникает свежая белая щепа. Оглядевшись, видишь и само пострадавшее дерево. Вдоль ствола идёт глубокая борозда-расщеп. Из него и вылетели белые щепки, лежащие вокруг. Между корнями в земле глубокая дыра  -  сюда ушла молния. Однако никогда я не видел следов обугливания ни мха, ни самой белой щепы. Конечно, загорание дерева от молнии неоднократно фиксировалось кино – и фотокамерами. Я хочу лишь сказать, что явление это весьма редкое, а пожары в тайге каждый год возникают сотнями. Давайте признаемся, виноваты в этом только мы. В самые глухие места проникают пастухи, разыскивающие оленей или по кратчайшему пути  шагающие из стада в родной посёлок, охотники, проверяющие летом свои зимние угодья, небольшие нигде не зарегистрированные научные группы геологов, экстремальные туристы, да мало ли кто. Их возраст, опыт и степень легкомыслия различны, а опасность возгорания тайги всегда высокая. Сухой ягель, например, загорается от брошенной спички мгновенно и горит почти без дыма; заметное пламя и дым появляются лишь тогда, когда бросивший спичку уже скрылся за подлеском.

     В дымке закончили мы работу, в дымке разбили последний лагерь на реке Ингили, собираясь подготовить там материал к приёмке. Но не прошло и трёх дней, как в небе застрекотал Ми-1, утро было достаточно ясным. Из вертолёта-малютки вылез начальник районной лесоохраны Кумарин. Представился и попросил о помощи: «Небольшой пожар горит всего в 30 км от вас. У меня там два человека. Одним им не справиться. Если бы ещё человечка три, за пару дней всё потушат. Через два  -  три дня привезу, как штык». На камералке больше всех трудятся геологи. Техники на подхвате. У рабочих вообще только хозяйственные дела. Людей я мог дать  -  с пожарами принято бороться всем миром. Лететь вызвались техники Андрей Соловьёв,  Нина Соломонидина и двое рабочих. Снаряжения взяли минимум, а продуктов на неделю. Пока Ми-1 увозил их двумя рейсами, Кумарин пообедал и нанёс очаг на мою карту. Прошло два дня, три и четыре. Дымка опять сгустилась, вертолёта не было. Я волновался не очень  -  ребята вчетвером, с профессиональными пожарными, продукты пока есть, в крайнем случае выйдут пешком  -  всего-то 30 км. Но неожиданно запсиховала жена Андрея минералог Таня Соловьёва. Каждые полчаса она подходила ко мне с вопросами: «Что случилось с ребятами? Что случилось с вертолётом? Что Вы собираетесь делать?»,  -  и так  далее. В её глазах плескался панический страх. Я, как мог, успокаивал её, но она ничего не слышала. Когда все вопросы были заданы и все варианты действий обсуждены, она просто стала молча возникать на моём пути с трагическим взглядом, куда бы я ни шёл. Сейчас, через 54 года я её хорошо понимаю. Тогда же я выдержал целых трое суток, надеясь, что ребята вот-вот придут. Потом сломался. В самое неподходящее время, в 14–00 меня уже переправили на левый берег Ингили, и я тронулся в путь. В пустом рюкзаке свитер, бутерброд, карта, нож и спички; на ногах, не смотря на глубокую осень, кеды. Двадцать девять километров я прошёл за шесть с половиной часов;  дорога была приличной, местами даже намечалась тропа. Пожар был виден издалека, и километра за два до него я начал кричать. Без ответа. "Наверное, не слышат из за шума пожара."  Поднялся по склону к самой кромке гари. Огонь был низовой ленивый вполне пригодный для тушения. Никого нет. Опять кричал, продвигаясь вдоль кромки пожара.  Наступила полная темнота. Развёл костёрчик на относительно пологом участке склона, съел половину бутерброда. Дремал до рассвета. В 4-00 снова начал кричать. Без ответа. «Наверное, палатка у ручья, только там на косу может сесть вертолёт. Меня не слышат из-за шума воды». Пошёл вдоль ручья. На одной из кос нашёл свежие остатки чаепития. Опять кричал. «Вероятно, я с ними разошёлся и они уже дома». Домой я шёл на час дольше и в лагере объявился около часу дня. Ребят не было, состояние Тани описать не берусь.

     Прилетели они на следующий день целые и невредимые. Карты у них не было, и они не смогли вразумительно объяснить, на какой именно косе был лагерь пожарников, и почему я не нашёл их. Это осталось тайной. О тушении пожара ребята рассказали более ясно. Два пожарника тушили пожар весьма  вяло, и только первый день. На второй день объявили, что тушить бесполезно, надо ждать дождя. Остальное время ловили хариусов, варили уху и спали в своей палатке. Ребята честно отработали ещё один день, но площадь горения была большая, и на третий день они положились на народную мудрость:  «Мы что, будем за них пахать, а они будут спать?», - и занялись ожиданием вертолёта. Я же невольно поставил свой личный рекорд ходьбы  -  за двадцать один час прошёл по тайге 58 км, не считая кружения между ручьём и пожаром, с четырёхчасовым перерывом на дремоту у костра. К сожалению, без всякой пользы.

     Более жестоко огонь наказывает геологов, когда они теряют бдительность в собственном доме  -  на лагере. Я не знаю долго работавших геологов-полевиков, у которых ни разу не горела  бы палатка. У меня первый пожар случился в 1982 году в предгорьях Станового хребта. На базе партии Купури я жил  с радистом Юрой Малиновским  в просторной четырёхместной «штабной» палатке с печкой. Все геологи были в «выкидушках», Юру я отпустил побродить с ружъём, а сам, прервав вычерчивание карты, отправился на террасу метрах в ста от лагеря собирать бруснику. Был прохладный осенний день, и печка в палатке слабо горела, как горела она десятки раз. Недалеко от печки, как всегда, лежали запасы дров, над ней, как всегда, что-то сушилось. Всё было как всегда. Неожиданно со стороны лагеря я услышал выстрел, затем второй. Первая мысль: «Пришли эвенки и дают о себе знать» посетила меня уже на бегу. Но это были не эвенки. В полной тишине догорала моя палатка. В тлевшем вьючном ящике, стоявшем рядом с печкой, взрывались карабинные патроны.

     Пожар я потушил без особого труда, но потери были нешуточные. Вышла из строя рация. Обгорело снаряжение и личные вещи, в том числе вещи Юры и вещи Люси Фоничевой, которые она оставила в нашей палатке, поскольку свою взяла в «выкидушку». Пропала прекрасная медвежья шкура, которую каюры подарили её сыну Саше, проводившему в поле школьные каникулы. Обгорели некоторые рабочие материалы, аэрофотоснимки и карты. Всё это можно было восстановить. Но полностью сгорел один планшет секретной топографической карты. О последствиях, которые влечёт за собой такая утрата, рассказывали самые страшные байки; в некоторых виновные даже получали лагерный срок. В арест и срок я, конечно, не варил, но изрядно волновался, когда по возвращении в Тынду шёл в местное отделение КГБ получать визу на акт списания карты.

     КГБ меня поразил. В заштатной далёкой от всех границ Тынде, где и гостиница, и больница, и райисполком, и аэропорт имели вид бараков, а современное бамовское строительство только начиналось, отделение КГБ имело вид дворца Синей Бороды. Глухой бетонный забор окружал просторную квадратную площадь на окраине посёлка. Внутри  -  двухэтажное бетонное здание, бетонный гараж, автономная котельная и какой-то  подземный «каземат», на поверхности обозначенный искусственным холмом с вентиляционной трубой. На крыше гигантская антенна  -  самая большая в посёлке. Дверь в здание без ручки, только кнопка переговорного устройства, которому я и изложил цель своего прихода. Направили меня к сотруднику по фамилии Берая (запомнил, так как похожа на Берия), однако в свою комнату он меня не пригласил, а вышел сам. Разговор шёл в полупустой комнатушке  -  стол, два стула и торговые весы на столе. Почему-то представилось, как чекисты принимают здесь стукачей.  А что взвешивают?

     Я рассказал совсем молодому спортивному брюнету в штатском о пожаре, а затем робко объяснил, что наши секретные карты уже лет десять ни для кого не являются секретом. Любую из них можно спокойно нарисовать по космофотоснимкам,  которые у американцев никак не хуже наших. Он со мной согласился, а затем, пристально глядя в глаза, заявил: «Сама карта, конечно, не секретна, но я же не знаю, что у вас было на ней нарисовано. Может быть склад строительной взрывчатки, или ещё что-нибудь!». Последовала многозначительная пауза. Пришлось долго объяснять, что планшет расположен далеко от БАМа, на нём нет ни жилья, ни дорог, ни даже приличной речки, и это легко проверить. В конце концов, инцидент был улажен, и я отделался постановкой «на вид» в большом осеннем приказе, где получили по заслугам все злоумышленники, что-либо натворившие в полевом сезоне.

     Второй раз палатка  у нас горела в 1988 году на Камчатке. В тот день в жилище нашем сушились шлихи и пробы, стояло ведро с дрожжевым тестом для хлеба и, поэтому, горела печка. Погода была безветренной, и дополнительный тент, который в последние годы мы всегда растягивали над палаткой, с одного угла , что у печки, был отвязан и закинут на противоположную сторону. В лагере находилась студентка Зоя, и поэтому мы с Тамарой Дугиной спокойно отправились в маршрут. Однако океан был рядом и через пару часов, когда Зоя находилась у ручья, неожиданный сильный порыв ветра перекинул отвязанный край тента на печную трубу. Натянутая палатка горит как порох, и потому, когда Зоя прибежала от ручья, потушить её было уже нельзя.  Девушка сильно обожгла руки, но спасла двухмесячного щенка Вилю, рацию, спецчасть и много личных вещей. Обгорели спальные мешки, рюкзаки с одеждой и, самое главное, трубка от рации, лежавшая в кармане палатки. Выйти на связь мы больше не могли. К счастью, начальник нашей елизовской базы Ю.Тришин сумел разыскать пилота МИ-8, который забрасывал нас на точку. Через три дня его вертолёт покружил над нашим лагерем, убедился, что все живы и зафиксировал след сгоревшей палатки, который объяснял причину нашего радиомолчания. Ещё через три дня, в заранее оговоренный срок, он же и вывез нас в Елизово.

     Самый страшный гнев огня  -  с человеческими жертвами, к счастью, обошел меня стороной, хотя однажды и подошёл вплотную. О слабости эвенков к спиртному я мог бы рассказать немало баек. Летом у меня в партии всегда был сухой закон, но было много сахара и дрожжей, и ухо надо было держать востро. К чести каюров надо сказать, что из вьюков ни сахар, ни дрожжи никогда не пропадали, хотя оленеводы подолгу оставались наедине с таким привлекательным грузом. Зато, получая у меня продукты, некоторые каюры явно завышали свои потребности в углеводах, а на вопрос: «Зачем дрожжи?», - отвечали, лукаво улыбаясь: «Хлеб, однако, буду печь».  Лишнего сахара я старался не давать, но молодой каюр Витя ухитрился таки сэкономить и в конце сезона поставил пластмассовую  канистрочку браги, которую скрывал от нас в своих вещах. Оставшись на несколько дней в лагере, он в одиночку распил свою брагу и заснул у костра, плотно запахнув телогрейку. Вата не горит открытым пламенем, а лишь тлеет, но температура горения огромна. Удивительно, как парень сразу не проснулся; судя по величине и глубине ожога, хмельной сон был подобен коме. Ещё более удивительно, что двое суток он превозмогал страшную боль и не решался рассказать нам о произошедшем.  Наконец, рассказал геологу Люсе Фоничевой. От увиденного Люся сама чуть не впала в кому и забила тревогу. Вызвали санрейс.  Как сказали позднее врачи тындинской больницы, парень выжил чудом, уже начиналась гангрена.

      Не буду заканчивать очерк ожогами и больницами. Лучше дам инструкцию, как разводить костёр. Дело это кажется таким простым, когда смотришь на эвенков-оленеводов. Вот несколько дней льёт холодный осенний дождь. Кажется, что влагой наполнен весь мир. Намокла сухая трава и хвоя, упругим, как резина, стал обычно хрустящий ягель, его можно отжимать; падают капли с ещё  недавно сухих веток. Внезапно дождь прекращается, и мы решаем перебазировать лагерь, время поджимает. Однако хляби небесные отдыхают недолго, и к намеченной стоянке мы подходим насквозь мокрые, замёрзшие; скрюченные пальцы не могут развязать узел и не держат топор. Помогаем каюрам сбросить вьюки на мокрый мох, всё равно на поверхности сумы мокрые, и начинаем искать топоры. Отвлекает запах дымка,  у оленеводов уже горит костёр. Кажется, они могут извлечь огонь прямо из воды. От ручья уже идёт худенькая каюрша Мотя, на плече длинный ствол сухой ёлки, топорик воткнут в толстый его конец. Походка лёгкая, не очень стройные ноги пружинят. Будет делать дымокуры для оленей.

     У нас тоже немалый опыт по части костров, хотя виртуозность эвенков продолжает удивлять. При затяжных дождях единственным сухим топливом является сердцевина вертикально стоящих сушин, которую каюры извлекают точными ударами своих лёгких острых топориков. Несколькими движениями  идеально наточенного самодельного ножа, всегда висящего на поясе, получают тонкую сухую стружку, привычно прикрывая её от дождя своим телом. Теперь нужна только одна спичка. Если нет топора, можно поискать растопку на земле около ствола крупной ели  -  только она обладает свойствами зонта и отводит дождевые капли от своего ствола. А может быть, вам повезёт, и вы найдёте вблизи берёзу.

     И всё-таки,  даже опытным «жрецам», которые с огнём «на ты», я рекомендую носить берёзу с собой  - маленький скруток сухой берёсты в кармане рюкзака не делает его тяжелее.

Комментарии (5)
Нэлли ad libitum 22.08.2016

Удивительный, незнакомый и ужасно интересный мир!!! Параллельная вселенная..

Анастасия 22.08.2016

Спасибо за прекрасный цикл очерков.

Вера 22.08.2016

Спасибо большое за прекрасные рассказы о работе геологов в экспедициях. Все рассказы утащила в избранное. Читаю с великим наслаждением. Очень буду рада продолжению. Вы прекрасный рассказчик. С уважением к Вам, Ивановна.

Елена 22.08.2016

Анатолий, просим, просим, пожалуйста, продолжайте!

Джек Лондон, Олег Куваев и Вы !

Светлана 22.08.2016
Анатолий, не очерк, а сказка! Ох, спасибо, с удовольствием прочитала. Мне очень интересна работа русских геологов в Афганистане. Очень!