Очерки о работе геологов. Приезжай ко мне на БАМ. (часть 2)

Очерки о работе геологов. Приезжай ко мне на БАМ. (часть 2) | Ярмарка Мастеров - ручная работа, handmade

      Начало здесь    http://www.livemaster.ru/topic/1918961-ocherki-o-rabote-geologov-priezzhaj-ko-mne-na-bam-chast-1?inside=1&wf=0&vr=1                                                                         

 

ВЕЗДЕХОДЫ

     Страшная машина ГАЗ -72  на гусеничном ходу действительно могла ездить почти везде  -  по болотам и редколесью, склонам и водоразделам. Переплывать реки и озёра. Недоступны ей были только очень густая тайга, крутые склоны и курумники. И то, как сказать!

    

геология, самоцветы

     Однажды Тамара Дугина со студентом по ходу маршрута преодолевали  крутую, заросшую густой тайгой сопку. Карабкались часа два. Солнце палило нещадно, рубашки взмокли от пота, глаза разъедал репудин, фляжка давно была пуста. Когда, наконец, показалась вершина, от неё донёсся странный рокочущий звук.  «Медведь», - прошептал студент.  «Нет, это пила «Дружба», - с удивлением успокоила его Тамара.  Она оказалась права. На вершине стоял вездеход, и несколько лихих мужиков бодро собирали новенькую триангуляционную вышку-треногу. Вышку собирали в лежачем положении, а затем намеревались поставить её с помощью того же вездехода и троса. Удивление было обоюдным. Бригадир разъяснил, что они забираются с вездеходом практически на любую сопку. Двигаются медленно, зигзагами, иногда буквально по метрам, часто сдавая назад,  лишь в крайнем случае спиливая несколько деревьев. Всё это с лихвой окупается возможностью собирать вышку на земле. А лишь затем ставить на попа. Однако Тамаре на много лет запомнились не секреты установки вышек, а ведро холодного компота, которое было предоставлено в  полное распоряжение геологов.

     Одним словом, вездеход в тайге незаменимый транспорт,  увы,  при двух условиях. Если он новый и, главное, если у него хороший водитель. Оба условия трудновыполнимы. Мытарства начинались ещё на базе при подготовке машины и добывании запчастей. Запомнился один сезон, когда исчерпав все способы давления на механика базы, я пошёл «ва-банк».  Узнав в каких БАМовских организациях много вездеходов, я пришёл в какой-то «Гипротранс», отозвал в сторонку главного механика и заявил без обиняков:  «Я начальник геологической партии. У меня есть спальные мешки, палатки, надувные матрасы, а мне надо две «звёздочки», ведущий каток  и   далее по списку». Механик оказался рыбаком и охотником, через год собирался домой в Белоруссию и стоговались мы быстро. Палатку, мешок и геологический костюм я потом списал. «Подельщик» мой хотел ещё надувную лодку, но списать её нелегко, и я устоял.

     В первом полевом сезоне вездеход наш «дышал на ладан», зато вездеходчик был прекрасен. Звали его Витя. Был он родом с Урала, имел недюжинную силу, красное обветренное лицо, очень близорукие глаза за мощными линзами очков, золотые руки и добрейшую душу. С вездеходом он творил чудеса  -  старенькая машина ходила по болотам и сопкам, плавала с косы на косу через реки, обеспечивая работу поискового отряда. Многократно ломалась и тут же чинилась подручными средствами. Лишь однажды случилась крупная авария. В двух километрах от базы партии  вышел из строя двигатель. Отряд продолжил работу без транспорта, оставив вездеходчика одного.

     В ожидании вертолёта с новым двигателем, неунывающий Витя в одиночку вырубил около вездехода вертолётную площадку, а затем  извлёк  старый мотор весом более 150 кг. Системе рычагов, которую он для этого создал, позавидовали бы самые хитроумные строители пирамид. Чтобы не ходить дважды в день по болоту от лагеря до вездехода, Витя плавал туда на «глиссере», состоявшим из остова раскладушки, обтянутого брезентом, пилы «Дружба» и большого выструганного из берёзы пропеллера.

     В своей жизни Витя повидал немало людей и организаций, но впервые попал в дружный коллектив, где все работали с таким энтузиазмом и добросовестностью, относились друг к другу с такой доброжелательностью и отдыхали так весело. Он сразу вписался в него, всем старался помочь, никогда не сидел без дела и расставался с нами с трудом. Мы уже поднимались по трапу самолёта, отлетающего в Москву, когда он внезапно возник на лётном поле и, преодолевая все заградительные кордоны, побежал к нам прощаться, сверкая стёклами очков-телескопов и рассыпая конфеты из бумажного кулька  -  свой прощальный подарок геологам.

     По тайге вездеход идёт медленно, выбирая проходы между крупными стволами и подминая мелкие.  Его стихия кочковые мари и болота с лиственничным редколесьем. Здесь машина идёт быстро, плавно покачиваясь, сшибая сушинки и подгибая молодые деревца. Вопреки всем правилам безопасности, часть отряда обычно сидит на крыше водительской кабины, свесив ноги перед лобовым стеклом, но так, чтобы не закрывать обзор водителю и начальнику отряда, его соседу. Только в дождь мы забираемся внутрь кузова (лодки) и закрываемся брезентом. Сидящие на кабине держат в руках крышки от кастрюль, чтобы отбивать разлетающиеся сухие верхушки и сучки. На выхлопные трубы вездехода, идущие по верху, набиваются сухие лиственничные иголки и начинают тлеть. Тогда мы тормозим и тушим «пожар». Но чаще останавливаемся, когда рвётся гусеница. Здесь водителю нужна помощь, и весь отряд  скатывается на землю, чтобы размяться, покурить и помочь водителю. Если не кувалдой, то хотя бы советом.

     К сожалению, вездеход не может возвращаться по своему следу, - согнутые молодые деревца теперь торчат пиками прямо в стёкла кабины. Приходится пробивать вторую колею параллельно первой. Мы старались нанести минимальный ущерб ландшафту; покидая базу и возвращаясь, всегда пользовались уже пробитыми колеями. Увы, многочисленные проектировщики и строители трассы, менее связанные с природой, чем геологи, вели себя иначе. Пролетая над трассой на вертолёте, можно было видеть на марях и редколесье и шесть, и восемь, и десять параллельных дорог, уродующих огромные территории. Позднее, работая на Камчатке, я с пониманием отнёсся к приказу, полностью запретившему использование на полуострове гусеничных машин.

     Вторым вездеходчиком, которого мне хотелось бы вспомнить,  был Гена Перепёлкин, аэрогеологический ветеран, работавший в Туве, затем в Монголии, где он был радистом нашей базы, прошедший в моём отряде Афганский Бадахшан. Теперь он сменил профессию классного радиста на профессию вездеходчика. Он просто очень любил вездеходы. Работать с ним было легко и надёжно. Со своим огромным таёжным и житейским  опытом, золотыми руками и мягким заботливым характером, для моих женщин-геологов он был настоящей «мамкой». Закончив очередную переброску отряда, они могли всё оставить и сразу спокойно отправляться в маршрут, а, вернувшись вечером, найти чистый аккуратный лагерь, вытопленную палатку, согретую воду, вкусный ужин и человеческую заботу. Даже из ненавистной перловки Гена ухитрялся варить (точнее, упаривать) кашу-объедение.

                                                                                     ЛОДКИ

     В любви к надувным лодкам я уже объяснялся. Естественно, что и на БАМе мы не пропустили ни одной «судоходной» реки.

приключения

     В 1977 году я выехал в поле после сложной полостной операции и  вначале вынужден был избегать тяжёлых пеших маршрутов. Здесь и пришлась кстати полноводная Нюкжа. Сплав прошёл удачно. Львиную долю информации мы собрали, изучая скальные обнажения по берегам реки, а также просматривая выносы её притоков. Маршрутов по водоразделам было не много, и выполняла их моя напарница (будущая жена) Тамара Дугина. Обошлось без приключений, если не считать оставленных в вертолёте вёсел. Пришлось строгать новые, самодельные. Ещё вспоминается небывалое количество отборной брусники на террасах. Палатку приходилось ставить прямо на ягоды, и брезентовый пол скоро приобрёл пятнисто красный цвет. Собирать её было некуда и только на последней стоянке, ожидая вертолёт, мы догадались заполнить ягодами нашу печку.

     Бассейн реки Лопча был природным заказником, идеальным для обитания лосей. Низкий рельеф с широкими заболоченными долинами, протоками и старицами. Заросли тальника на террасах. Огромные площади слагали здесь молодые рыхлые отложения, и по Лопче поплыла Тамара Дугина, отвечавшая у нас за «четвертичку». С ней поплыли трое рабочих. Предполагалось копать много расчисток, и парни с лопатами были не лишними. На мой вопрос: «Сознавайтесь, кто не умеет плавать?», - Тамара в шутку ответила: «Я», -  и отряд покинул базовый лагерь.
     Сплав по Лопче оказался не курортом. После обильных дождей вода была очень высокая, а течение очень быстрое. Лодками парни управляли неумело, то и дело  черпая воду, рискуя напороться на сучья затопленных ёлок или угодить под «гребёнку». Обнажения высоких террас встречались редко, и Тамаре приходилось пересекать широченные мари, сплошь покрытые «эвенкийскими пальмами»  -  высокими кочками с пучком травы на вершине. Невысокого роста, в красной косынке (техника безопасности), с  огромной папкой фотосхем под  мышкой она балансировала на кочках впереди, а трое длинноногих парней с кайлой и лопатой перешагивали кочки сзади. За глаза они называли её «наш Буратино».

     Под «гребёнку» сплавщики всё-таки угодили, к счастью только один раз. «Гребёнки» - подмытые водой ёлки, низко склонённые над водой, часто полузатопленные, постоянно встречались на излучинах, как раз там, где самое сильное течение, и куда река неумолимо тащит всё по ней плывущее. Тамара упустила очередную «гребёнку», поскольку ориентировалась по большой картонной фотосхеме, держа её в двух руках перед глазами, а Лёша, сидевший на вёслах, зазевался и потом не смог выгрести. Лодку затащило под свисающий в воду ствол и перевернуло. Под водой у Тамары была единственная мысль: «Только бы не потерять секретную схему. В тюрьму мне нельзя, у меня дочь». Она так и плыла под водой, вцепившись в картон, пока течение не вынесло её к галечной косе. Встав на ноги, по пояс в воде, она увидела две уплывающие пустые лодки (одну перевёрнутую) и трёх ныряющих вблизи берега парней. «Вы-то, что ныряете, матросы?».  «Да как же, вас спасаем. Вы же не умеете плавать!».  Лодки и плывущее снаряжение догнали по косе, к счастью, оказавшейся очень длинной. На ней же сушили спальники, продукты и всё прочее. Сотни три аэрофотоснимков раскладывали на песке, каждый прижимая галькой.

     В верховьях Зеи до сплава, наконец-то,  дорвался техник  Костя Муравейников. Заядлый турист, как сейчас говорят, «экстремал»,  он с вожделением смотрел на каждую скалу и каждый стремительный поток. Когда весь отряд отдыхал в редкие камеральные, и ещё более редкие выходные дни, он не раз пытался отпроситься у меня  в ближайший (весьма относительно) кар, чтобы «полазать по скалам». Но я был неумолим. Тогда он связывал два надувных матраса и, сидя на них верхом, с шестом в руках сплавлялся по бурным перекатам, если таковые имелись вблизи.

     Свой лодочный маршрут Костя начал в самых верховьях Зеи, а закончить должен был  на нашем базовом лагере, который, как помнит читатель, стоял прямо на её берегу. Плыл вдвоём с новосибирской студенткой Жанной, ведя опробование всех притоков. К концу маршрута зарядили дожди, очень хотелось обсушиться в сухой базовой палатке с печкой, и в последний день ребята плыли и работали до упора, до полной темноты. До лагеря оставалось, как будто, совсем немного, но, увы, приходилось ещё раз ночевать в пути. Встали прямо на косе, наскоро сварили ужин, кое- как натянули антенну на вёслах и легли спать. Утром Костя включил рацию, не вылезая из мешка. Слышимость была отличная, не смотря на низко натянутую антенну. Доложил об окончании маршрута, обещал сегодня приплыть обязательно. Оделся, пошёл к воде умываться и метрах в пятидесяти увидел Ларису Козлову, которая, стоя у воды, чистила зубки. Сплавщики ночевали в маленькой мокрой палатке, на жёсткой гальке в ста метрах от своих тёплых сухих палаток. Растягивали в темноте антенну и варили под  дождём скудный ужин прямо напротив нашей «роскошной» кухни и столовой.

                                                                      ОЛЕНИ   И   ОЛЕНЕВОДЫ

     Об оленеводах (каюрах) я уже писал в предыдущих очерках, но они стоят того, чтобы в чём-то повториться.  В 60-е годы, когда «Аэрогеология» вела работы в районе Тынды, олени были единственным транспортом геологов. Стоила аренда оленей не дёшево, брали их много, и некоторые убыточные оленеводческие колхозы, благодаря геологам, стали вполне зажиточными. Каюры нередко приходили в партию с жёнами и детьми всех возрастов. Муж с женой работали  -  водили связки по 10 – 12 вьючных оленей, дети помогали родителям. Семилетний мальчик уже умел седлать оленя, ездить верхом и водил свою связку из трёх оленей, конечно, под присмотром отца. Грудного малыша с голой попкой клали в плоскую берестяную люльку, напоминающую шлиховой лоток, сверху перетягивали ремешками и привьючивали между двух сумин на последнего оленя отцовской связки. На дно люльки мать заботливо насыпала сухую древесную гнилушку  -  первый в мире памперс. В густом кустарнике люлька с ребёнком иногда кувыркалась на землю, едущая сзади мама кричала, отец останавливал оленей, и орущего малыша водружали на место. С ним ничего не случалось, берёста амортизирует удары не хуже подушек безопасности. «Святое семейство» имело бы трогательный и вполне библейский вид, если бы дети не были беспощадно искусаны таёжным гнусом, порой до крови.

     Теперь, в конце 70-х  -  начале 80-х с оленями приходили только пожилые мужчины и старики. Лишь однажды была супружеская пара без детей. Олени приходили в заранее назначенное место, к определённому сроку.  Больших опозданий не было. Колхоз «Заря» располагался всего в 10 км от Тынды, а на базу Оконон  бомнакские оленеводы приходили прямо из стада. В Бомнаке, последнем оплоте цивилизации перед безлюдным Становым хребтом, жил знаменитый Улукиткан, герой повестей  Гр.Федосеева «Последний костёр» и «Смерть меня подождёт». У нас два сезона работал его сын, совсем уже старый каюр Василий Семёнович.

     В первый раз бомнакские каюры ждали нас точно в назначенном месте и явились буквально через час после того, как приземлился вертолёт.  Узнав, что Ми-8 будет работать два дня и пролетать практически над Бомнаком, они дружно запросились домой, хотя бы на одну ночь. Эвенки провели в стаде долгую зиму. А теперь, не заезжая домой, должны были работать с нами всё лето. Я просто не мог отказать им, хотя и сознавал всю опасность такого вояжа. Полетели три пожилых каюра. Со страхом и надеждой ожидал я последний рейс, которым должны были прибыть  «отпускники». Надежды мои сбылись, доставили всех. Но и страхи были не беспочвенны. Федя Лёвин, летевший последним рейсом, рассказал, что каюров провожал весь посёлок. Их буквально собирали по частям, чтобы затолкать в вертолёт. А механик садился в машину почти на ходу, так как до последней секунды отгонял от заднего винта многочисленных провожающих, пьяных «в ягель» (диалектизм).

     Вывалившиеся из вертолёта каюры на ногах не стояли, были перемазаны густой бомнакской грязью, с мокрыми штанами и безмерно счастливы. Они лезли ко мне целоваться и благодарить. Счастливый день вспоминали весь сезон. По традиции, осенью каюры делали большую заявку на продукты и спецодежду, стараясь потратить все заработанные деньги. Более удобного случая получить для зимней охоты муку, сахар, чай, табак, сапоги, телогрейки и прочее не придумаешь. Конечно, заходила речь и о водке. Шли в ход самые изощрённые доводы. Как человек опытный, я старался держаться до конца, но, как человек мягкий, иногда сдавался. В этот первый сезон я капитулировал, уж очень хорошо, даже самоотверженно работали каюры. Условие было одно  -  на базе не пить ни капли. «Уйдёте из партии, тогда, пожалуйста». Согласились охотно.

     Получив заказанное, оленеводы распрощались быстро. Путь предстоял длинный, и они решили не терять даже полдня. После обеда олени были завьючены, каждый каюр получил бутылку «Столичной», подарки от «своих» геологов :   топорики, фонарики, зажигалки, и караван тронулся. Я облегчённо вздохнул, но напрасно. Отойдя километра три, наши друзья остановились и развьючили оленей. Везти в сумах такой груз у них не было сил. Часа через два самые ретивые из них уже скакали по базе партии на оленях, палили из карабинов, объяснялись в любви и выпрашивали «добавку». Ночь была кошмарной.

     В тайге эвенки чувствуют себя удивительно уверенно и спокойно.  Они очень удивлялись, когда я начинал беспокоиться о своих геологах: «Василий Семёнович, у Лены в отряде продукты кончаются. Вертолёта не будет, керосина нет.  Пропадут в тайге. Сможем дойти до неё через два перевала?».  «Как так пропадут? В тайге пропасть никак нельзя. Белка есть. Рыба есть. Грибы-ягоды есть. Никак нельзя».

      Теоретически он был прав. Если Зиганшин с друзьями прожил на барже сорок девять дней, питаясь только гармошкой и сапогами, если человек переносит тридцатидневное лечебное голодание, то прожить на внутренних ресурсах три  -  четыре дня может каждый. А за это время можно отмахать 150 км и выйти к жилью. Эвенки с детства знают это и потому спокойны и уверены. Карта и компас у них всегда с собой  -  в голове. Городского же человека в таких ситуациях иногда губят именно неуверенность и страх.

     У эвенков прекрасная память. Они хорошо помнили всех геологов, с которыми работали более десяти лет назад, и вспоминали многочисленные случаи, о которых мы совсем забыли. В свободное время, когда караван стоит на месте, каюры могут быстро изготовить изящный водонепроницаемый туесок из берёсты с герметичной крышкой. Взяв свободный молоток, старый напильник, оселок и топор потяжелее в качестве наковальни, выковать, закалить и наточить прекрасный таёжный нож.

     Я уже описывал необычайную сдержанность эвенков, которая сродни широко известной непроницаемости индейцев. В соседней партии ребята застрелили отбившегося от стада оленя. То ли случайно (спутать домашнего оленя с  диким  легко), то ли сознательно. Обнаружив по клейму, что олень из стада, тщательно закопали шкуру и кости. Через пару дней в лагерь пришли пастухи. Выпили чаю у костра, закурили. Только потом спросили, видели ли геологи отбившихся от стада оленей. «Нет, нет, не видели», - излишне дружно заверили ребята. Как раз в это время у костра появился весёлый партийный щенок со свежей оленьей костью в зубах (откопал,  подлец).  Всё было ясно. Старший пастух посмотрел на щенка и выпустил струю дыма: «Однако  хороший охотник будет!», - и начал прощаться.

    Своё пристрастие к «огненной воде» эвенки воспринимли философски, а иногда и с юмором. Как то нач. партии Лёша Ставцев и радист Толя Потоцкий составляли заявку на продукты. Бригадир оленеводов Трофим покуривал трубку рядом. Груз предполагалось доставить на аэродром Курун-Урях. Каюры должны были встретить самолёт и привезти продукты в партию. Приближался день рождения Потоцкого. Опытный Лёша  с сомнением посмотрел на бригадира и спросил: «Трофим, если спирт закажем, привезёшь?». Каюр помолчал и ответил: «Даже тикалон (одеколон) будет, весь выпивал дорога». В день рождения пришлось довольствоваться компотом.

    О безропотных трудягах оленях я вспоминаю почти с нежностью. Весной, в разгар линьки они имеют плачевный вид  -  худые, шерсть висит клочьями, под кожей сидят жирные личинки оводов. В этот период их украшают только рога  -  ветвистые бархатно-шерстяные, приятные на ощупь и, конечно, на вид. В разгар лета и ближе к осени тоже не до «подиума»  -  донимают комары, мошка и оводы (пауты), слезающая с рогов шкура висит клочьями. Лучше всего наш транспорт выглядит глубокой осенью. Тогда не надо спасаться весь день у дымокуров, можно спокойно пастись, поедая в большом количестве любимые грибы и ягель.  Новая густая шерсть блестит. Рога теперь костяные с острыми концами, готовые к любовным поединкам. В это время оленей непреодолимо тянет к соли. Теперь они приходят утром на наш лагерь не к дымокурам, а к кожаным мешочкам, из которых каюры дают им вожделенный продукт. Выскакивая осенней ночью из палатки после неумеренного вечернего чаепития, надо искать место подальше, поскольку олени быстро находят его,  копытят и лижут землю, громко сопят, не давая досмотреть сладкие утренние сны.

    Вьючный олень поднимает 25 – 30 кг, максимальный дневной переход 25 км. Однако работают олени безропотно и безотказно. Преодолевают подъёмы и спуски, болота и мари, каменные осыпи. Надо лишь изредка поправлять вьюки. Кормятся ночью, отыскивая мелкий кустарник, любимый хвощ и ягель, а осенью ещё и грибы. Утром, гонимые комарами, сами приходят в лагерь, к спасительным дымокурам. Безропотность животных удивительна. Был случай, когда плохо упакованная кайла развернулась поперёк сумы и при движении постепенно пробила оленю бок. Он не рвался, не брыкался, и обнаружили это только на лагере, к сожалению, слишком поздно. Только пауты способны вывести из себя оленей, которые начинают скакать и брыкаться, сбрасывая вьюки и запутывая поводья. В жаркие, изобилующие оводами дни, каюры поднимали нас очень рано, чтобы сделать переход по холодку и не подставлять животных кровопийцам.

 На фото слева направо: рабочий Женя Комаров, геологи Тамара Дугина, Люся  Фоничева, Лариса Козлова, рабочий Валера Денисов, на переднем плане я , на заднем плане олени.

путешествие

    На подъёмах и крутых спусках каюры идут пешком, ведя за повод первого в связке верхового («седового») оленя. На пологих участках, болотах и марях они едут верхом. Седовые олени большая редкость и ценность, что вполне понятно, если вспомнить, что вьюк весит 25 кг, а самый лёгкий человек  -  60. Это самые крупные не кастрированные специально обученные быки. Верховое седло широкое плоское, обтянутое оленьей шкурой. Но и на таком седле ехать верхом нелегко. Колени задраны вверх, оленьи лопатки ходят под всадником ходуном.  В руках каюра длинная палка. С её помощью садятся в седло и управляют «скакуном», шлёпая его по морде то справа, то слева. Повод у оленя одинарный, и управлять с его помощью нельзя.

                                                                                  ТРАССА

    Трасса Байкало  -  Амурской магистрали на нашем первом объекте была осевой линией района наших работ  -  50 км вправо, 50 км влево. Рельсы ещё не уложили, шла проходка железнодорожных выемок, строительство мостов и водоотводов, отсыпка полотна. Там, где скалы вплотную подходили к р. Нюкжа, не оставляя места дороге, в воду сбрасывались огромные массы крупного камня, оттесняя реку к противоположному берегу.

     Работая вдоль трассы и прямо на ней, мы мало общались со строителями. Мы были из другого мира. Имея радиостанции, оружие, топографические карты и другие ценности и «секретности», имея рабочих, которые нормально трудились только в условиях сухого закона, мы невольно сторонились многолюдной, разношерстной и шумной братии строителей. Палатки старались ставить подальше, в укромных местах. К востоку от Тынды дорогу строили железнодорожные войска, к западу  -  «комсомольские отряды». Никаких заключённых в этой части трассы не было. Комсомольские отряды к 1976 году уже перестали быть рекламными коллективами, которые на телеэкранах уезжали на БАМ со знамёнами и под звуки оркестров. Часть молодёжи продолжала прибывать сюда через райкомы комсомола, но большинство ехало самостоятельно  в поисках новых впечатлений и «длинного рубля». Я неплохо представляю жизнь советских городков и посёлков в 1976 году и, на месте их обитателей, несомненно также уехал бы на подобную стройку.

     Относительно «длинного рубля»  можно было услышать разное. И о заработках в 500  -  600 рублей  (геолог в Москве получал тогда 140, а старший геолог 175 рублей), и о том, как , проработав год, человек оставался ни с чем.  И то, и другое было правдой. В отдельные месяцы летом шофёр большегрузного «Магируса» мог заработать 600 рублей. Но потом не поступали бетонные блоки, которые он возил, потом машина ломалась, потом наступала сибирская зима. А вычеты, сравнительно дорогое питание, тёплая зимняя одежда, всякие бамовские соблазны. На круг оставалось не так уж много, а, если не повезёт, то и совсем ничего. Такие бамовцы нередко появлялись на пороге нашей базы в поисках работы. Действительно привлекательной стороной БАМа было прекрасное снабжение, Даже мы, москвичи закупали там японские зонтики, модные нейлоновые куртки, недорогие шубы и не прочь были отправить в Москву в контейнере с образцами пару десятков банок мясных консервов и болгарских конфитюров. А  на провинциальную  молодёжь  тындинский универмаг производил такое же впечатление, как на москвича американский супермаркет.

     Особенно эффектно выглядела тындинская танцплощадка. Девчонки не могли устоять ни перед японскими куртками, ни перед кофточками с драконами, ни перед модными тогда сапогами-чулками на высоком каблуке, ни перед мини-юбками. По отдельности всё это часто действительно было красиво, хотя и слишком ярко.  Но уж если ты идёшь на танцы,  хочется одеть всё сразу. Откуда девчонка из Лисичанска или Камбарки могла тогда знать, что красная мини-юбка и фиолетовая кофточка при чёрных сапогах-чулках отнюдь не являются «ансамблем». Одним словом, зрелище было не для слабонервных.  Зато, какие весёлые естественные юные лица!

      По-городскому одетые ребята за баранками мощных грузовиков, кокетливые девчонки, штукатурящие дома станционных посёлков, конечно, резко контрастировали с моими геологами и техниками. Однажды, когда Валя Кастрыкина (кандидат наук!) в привычной нам экипировке с двумя связками по-летнему облинявших оленей, тяжело навьюченных всяким скарбом, вынуждена была сделать дневной переход по рабочей автодороге, затормозилось всё движение. Машины останавливались, водители по грудь вылезали из окон кабин и смотрели на экзотический караван, открыв рот. Одним словом, к общению со строителями мы не стремились.

     Единственным исключением были столовые в строящихся станционных посёлках, против которых мои ребята, особенно женщины, устоять не могли. После многих недель макаронно-крупяной диеты с надоевшей тушёнкой   и супов из пакетиков вид прилавка самообслуживания с овощными салатами, сметаной, свиной поджаркой и тёплой сдобой повергал их в шок. За четырёхместный столик садились вдвоём  -  тарелки не помещались. Повара прерывали раздачу, посетители переставали жевать. Развлечения на стройке редки, и такое зрелище они упустить не могли. Результат был плачевен. Всё съесть ребята, конечно, не могли. Сдобу прятали в рюкзаки, салаты и гарниры оставались на столах и потом ещё долго снились и вспоминались у костра.

     Размах строительных работ сильно поражал нас, людей от техники далёких. Сотни немецких большегрузных «Магирусов», американских и канадских бульдозеров, экскаваторов, кранов и буровых станков. Удивляла и ужасная бесхозяйственность, обычная для всей страны, но здесь царившая с невиданным размахом. Целые горы привезённого грунта, оставшиеся после отсыпки  полотна, кучи железнодорожных костылей, накладок и болтов, наполовину засыпанных землёй, совсем новые механизмы, вышедшие из строя и брошенные после ухода бригады на следующий объект. Что значили какие-то сотни тысяч рублей, если проектная стоимость километра трассы оценивалась в миллион рублей, а на деле была в два раза больше. Но работа продвигалась быстро, и немалая заслуга в этом руководителей стройотрядов, которым в условиях постоянного притока новых бамовцев удавалось создавать работоспособные, мало пьющие коллективы. Не раз, пообщавшись с какой-нибудь бригадой, или, возвращаясь из маршрута по трассе в кабине десятитонной «попутки», я приято удивлялся  системе ценностей, которой придерживались эти простые парни.

     Больше всего огорчало, а порою и возмущало нас пренебрежение к экологии. Мои ребята всегда бережно относились к природе – не рубили лишнего леса, тушили костры, все отходы закапывали в землю. Но вблизи трассы это выглядело таким смешным. Я думаю, читатель сам способен представить, что происходило с нетронутой природой вблизи трассы, на карьерах и стоянках техники. Но трасса  -  трассой, «издержки прогресса». Больше огорчало, что строители проникали и в девственную тайгу.  Поздней осенью и в начале зимы по льду замёрзших, но пока ещё не очень заснеженных рек многочисленные рыбаки и охотники из строителей на машинах проникали глубоко в предгорья Станового хребта. Появились пожарища, разорённые зимовья, не убранные отбросы. Эвенки тоже стали активно нарушать свои вековые «природоохранные» традиции. В любом стройотряде теперь всегда можно было продать оленье мясо, медвежью шкуру и некондиционного соболя, которых стали стрелять и летом.

     Трасса, соединявшая старую транссибирскую железную дрогу с Тындой, знаменитый «Малый БАМ» также проходила по нашему району. Там уже положили рельсы, которые сильно напоминали две бесконечные анаконды, извивающиеся сразу и в горизонтальной и в вертикальной плоскости, к тому же то сходящиеся, то расходящиеся. Ближе к сдаче дороги сюда придут многолюдные бригады с домкратами, вибраторами, нивелирами и, конечно, ломами, которые будут доводить дорогу «до ума». Но рабочие поезда уже ходили по этим рельсам. Состав включал тепловоз, две - три платформы и платформу-кран и напоминал «паровозик из Ромашкова». Двигался он со скоростью пешехода и, если мы ехали  на вездеходе по параллельной рабочей дороге, то наш водитель и машинист могли долго общаться, попеременно обгоняя и подначивая друг друга гудками, улыбками и красноречивыми жестами. Время  от времени тепловоз сходил с  рельсов, пропахав колёсами десяток шпал.  Тогда в дело вступал кран, который ставил «паровозик из Ромашкова» на рельсы. Движение его продолжалось, но наш вездеход был уже далеко.

                                                                            КЛАСС  -  ГЕГЕМОН

     Временными рабочими мы обычно брали студентов и московских алкоголиков. Студентам хотелось романтики и новых впечатлений, а алкоголики ездили в геологические партии для реабилитации. Конечно, в медицинском смысле термина. Более серьёзных людей не устраивал тяжёлый труд при низкой зарплате и нулевых бытовых условиях. Рабочие из других социальных групп попадали к нам только случайно.

     Студенты-геологи, на которых мы регулярно подавали заявки, обычно оказывались девочками; мальчики были нарасхват и устраивались на практику в разные геологические НИИ. Отказывать девочкам я не умел, хотя прекрасно сознавал, что не могу посылать в маршрут двух женщин, и ходить с ними придётся Юре Кастрыкину, Жене Гробелю, или, скорее всего, мне самому. И пробы таскать тоже. Даже физически сильную студентку рука не поднимется нагрузить так же, как парня. Надо сказать, что работали девочки прекрасно. Ни от тяжёлых маршрутов, ни от чёрного хозяйственного труда не отлынивали, а в камеральной работе  -  ведении всяких описей и журналов были, несомненно, лучше мальчиков. Они дружно влюблялись в Юру Кастрыкина  -  сильного кудрявого красавца с бородой, прекрасного поисковика и умелого таёжника. Но он был с ними строг.

     Студенты-парни из технических вузов обычно были идеальными маршрутными рабочими, однако их каникулы продолжались не более двух месяцев, и мы могли взять максимум двух таких ребят. Легко понять, что студенты, стремившиеся провести свой отпуск не на сочинском пляже за игрой в покер, а в геологической партии с тяжёлым физическим трудом, были не худшими представителями молодёжи. С ними мы быстро находили общий язык, немного приобщались к молодёжной субкультуре  и расставаться в конце августа было грустно.

     Отдельную категорию рабочих составляли тындинские бичи. Разношерстные бродяги с «одиссеями»  вместо биографий, летом  они вкалывали в геологических, лесоустроительных и прочих экспедициях или мыли золото в артелях. Зимой стремились устроиться истопником в котельную, больницу или баню. Часть летней зарплаты бичи отдавали какой-нибудь бабке, а если повезёт, то и женщине помоложе за зимнее проживание в тёплом углу. Оставшуюся часть пропивали. В партиях их ценили за таёжный опыт, мастеровые руки и «высший пилотаж» при промывке шлихов. К началу строительства БАМа бичей таких в Тынде почти не осталось. Два года проработал у меня знаменитый когда-то Коля Зюбич. Был он уже стар, с одним зубом и абсолютно седой. Во второй сезон он смог работать только пекарем на базе.

открытие

    Московские и подмосковные алкоголики, ежегодно выезжавшие с геологами в экспедиции, составляли в те годы отдельную социальную группу. Они появлялись в наших камеральных подвалах, как только сходил снег и солнце высушивало асфальт. Приходили обычно группами  -  ветераны приводили новичков. Относительно чистые и относительно трезвые ради этого визита, они протягивали мне свои трудовые книжки. Последней записью в них часто было увольнение из нашей же экспедиции в сентябре прошлого года. Семь зимних месяцев мужики нигде официально не работали, за бутылку водки и закуску грузили ящики на задворках магазинов, сидели на шее у матерей, жён и сожительниц. Теперь, с  первыми тёплыми лучами их тянуло снова вкусить  экспедиционных приключений. Думаю, мы продлили жизнь многим из этих парней. К весне они бывали на грани алкогольного истощения и психоза и, если бы не выезды в поле, вряд ли протянули бы долго. В партии, при сухом законе, полноценном питании и немалых физических нагрузках, они быстро поправлялись, крепли, загорали и набирали румянец. Увы, только до расчёта. Самой сложной для них, как и для меня была первая безалкогольная неделя, совпадавшая с пребыванием на тындинской базе. Мужики могли стащить и пропить ящик тушёнки, спальный мешок или только что полученную новую спецодежду. Пережив эту неделю, парни спокойно переносили трезвую жизнь, вспоминая о водке только в байках у костра. Сложные биографии, изобиловавшие разводами, сроками в лагерях и лечениями в ЛТП, не мешали многим из них прекрасно работать, доброжелательно относиться к окружающим, а к женщинам заботливо и, даже, благородно.

     Вспоминаю молчаливого Вадима, работавшего у нас несколько лет, книгочея, добровольно делавшего без напоминаний и свою, и чужую работу. Вездеходчика Витю, о котором я уже писал. Юркова, изобретателя пончиков размером с теннисный мяч, которые он начинял остатками обедов и завтраков любого состава  -  гречневой, пшённой и гороховой кашей и, даже, вермишелью с тушёнкой. Как то на нашу первую базу, располагавшуюся на заброшенном прииске Уркима, неожиданно сел вертолёт Ми-8. На мокрый после дождя берег высадилось человек десять VIP.  Комиссия из Тынды, полдня решавшая за столом, стоит ли возобновлять на Уркиме разработку золота драгой, хорошо пообедав с коньячком, неожиданно решила осмотреть полигон на месте. «Антилопа Гну» с Адамом Козлевичем  в виде Ми-8 нашлась, и вот уже группа строгих деловых костюмов и начищенных туфель под хмельком разбрелась по берегу, недоумевая, зачем её сюда привезли. Человека три подошли к нашему кухонному костру и застыли, открыв рты. Всклокоченный Юрков в невероятно засаленном геологическом  костюме  с измазанным сажей лицом, быстро начинял комки теста крутой гречневой кашей и бросал их в казан с кипящим маслом. Готовые, почти чёрные шары вынимал шумовкой и укладывал в большой алюминиевый таз, в котором цивилизованные люди стирают бельё и моют ноги. «Что это?», - наконец спросил один из командиров золотодобычи. «Ландорики», - невозмутимо ответил Юрков.

     Мужики и парни, конечно, были очень разными и таёжную красоту воспринимали неодинаково.  Поднявшись первый раз на вершину водораздела с разбитным кучерявым Серёжей, Тамара Дугина сказала: «Ну, посмотри, какая красота!».  Вдаль уходили бесконечные сопки, вблизи ярко-зелёные, дальше чуть синеватые, а совсем далеко  -  тёмно-сиреневые, подёрнутые дымкой. Над ними голубое небо в белых кучевых облачках.  «Да-а, - ответил парень, чуть помолчав, - попробуй теперь, достань меня, Люська! Получи с меня алименты!».  Другой парень, выпив две кружки чая и закурив у обеденного костра, долго смотрел на широкую заболоченную безлесную долину Лопчи: «Вот бы всё это распахать и засадить яблонями!»

     Встречались, конечно, и «злодеи». И ленивые, и вороватые, и хамоватые. Молодой парень, оставленный с рюкзаками, пока Люся Фоничева осматривала обнажение, съел весь обед  и, главное, выпил всю воду из фляжки в безводном маршруте. А потом заносчиво ответил: «А я есть хотел. И пить». Здоровый амбал мог симулировать растяжение связок и переложить свой рюкзак на женщину-геолога. Но гораздо больше было нормальных хороших парней.  Это безусловно.

     Рискуя показаться нескромным, я хочу, в этой связи, высказать одну мысль. Большинство наших рабочих впервые в жизни попадали в коллектив неизвестного им типа. Здесь вкалывали не столько ради денег, сколько из интереса к работе, увлечённости и желания достичь результата. Вкалывали добросовестно и самоотверженно, не считаясь с усталостью. Здесь не халтурили, хотя работу геолога  никто не может проверить. Здесь все были равны  -  кандидаты наук, геологи, техники и рабочие, мужчины и женщины ели из «одного котла», получали и носили одну спецодежду, жили в одинаковых палатках. Геологи не гнушались чёрной и физической работы  -  грузили вертолёты, помогали рабочим рыть закопушки и расчистки, чинили снаряжение, готовили еду и мыли посуду. К рабочим относились с уважением, за хорошо сделанную работу хвалили, с готовностью принимали толковые советы. Отношения между геологами и техниками были доброжелательны  и самоироничны. Не один раз рабочие признавались нам, что впервые попали в такую обстановку и даже не предполагали, что такое может быть. Очевидно, что в такой обстановке проявлялись лучшие черты этих сложных, часто поломанных жизнью парней.

      Прочитал о рабочих и огорчился. Не воспоминания, а социологическое исследование. Попробую лучше вспомнить какие-то конкретные случаи. Ну, например, олений маршрут по реке Большие Матюки.  Может быть, читатель более живо представит и самих рабочих, и наши с ними отношения.  Геологически  участок был малоинтересным, и мы сосредоточились на геохимическом и шлиховом опробовании водотоков. Караван оленей двигался по реке Б.Матюки, а  маршруты проводились по её притокам. Вверх по ручью до самых истоков, перевал в верховья следующего ручья и возвращение по нему уже на новый лагерь. Длина маршрута определялась суммарной длиной двух ручьёв плюс перевал и подходы. Иногда она была очень большой, и мы возвращались в полной темноте. Однако основной бедой были не расстояния, а проходимость. Ручьи носили названия Буреломный, Завальный, Тупиковый и вполне их оправдывали. По-видимому, топографы, давшие эти названия, в своё время тоже хлебнули здесь лиха. Тропы отсутствовали, и двигаться частенько приходилось по каменистым руслам ручьёв, то перебредая с косы на косу, то прыгая с одного скользкого валуна на другой такой же.

натуральные камни

     Работали двумя маршрутными группами. Тамара Дугина ходила со своей дочкой-школьницей Зоей, рабочим Валерой Денисовым и большим пуделем Лордом. Я ходил с рабочим Женей Комаровым. Валера был типичным московским перекати-полем;  кое-где поучился, много где поработал, когда-то занимался спортом. Не удержался нигде. Зимой устраивался на случайную работу, больше тяжёлую, грязную и вредную, типа аккумуляторного цеха на ЗИЛе.  Он не был типичным алкоголиком, а скорее этаким безответным Иванушкой-дурачком, мишенью для шуток и подначек в любой компании, не упускавшей случая  напоить его, а, чаще, выпить за его счёт. Был он при этом очень добрым, исполнительным и трудолюбивым парнем, с которым, правда, без конца что-нибудь приключалось.

     Однажды, на лагере Валера развесил сушиться свой маршрутный плащ-болонью.  Вообще-то, олени с огромными ветвистыми рогами удивительно ловко преодолевают всякие лагерные препятствия   -  растяжки палаток, антенны и верёвки, натянутые для сушки проб. Но на этот раз вожак осрамился и влез рогом в рукав злополучного плаща.  Перепуганный незнакомым шуршащим звуком на своей спине, олень рванул по кустам и кочкам, не разбирая дороги. За ним понеслось всё стадо. Плащ зацепился крепко, и как вымпел полоскался над вожаком, приводя остальных оленей в ужас. Наперебой матерясь, каюры бросились за скрывшимся стадом. Вернулись они не скоро. Плащ принесли без одного рукава. Возможно, они оторвали его нарочно, чтобы наказать безалаберного Валеру. Парня отсутствие рукава не смутило. Нас тоже;  мы считали, что облик его теперь обрёл законченный вид.

     Остановившись для дневного чаепития, Тамара, как обычно, села описывать маршрут, а Валера отправился за сухими дровами для костра и исчез. На крики не отвечал. Продолжая время от времени звать его, Тамара закончила описание, с трудом развела костёр  -  уже несколько дней шли дожди, и не было ни единой сухой ветки. Вскипятила чай. Никакого ответа. Тамара не на шутку всполошилась. Наконец , Валера появился со стороны ручья со счастливым лицом и огромным бревном из плавника. Откапывая бревно около шумящей воды, он, конечно, не слышал криков. Рассказы о Валере можно было бы продолжать, но  перейдём к Комарову.

     Женя, зачисленный в партию уже в Тынде, был совсем другим. Худой, энергичный, с кривым носом, он был очень самолюбив, работал отлично, руки имел золотые, однако работу предпочитал мужскую, а кухню старался спихнуть на безотказного Валеру. Биографию его я запомнил плохо, может быть потому, что сомневался в правдивости его рассказов. Обширные ожоги в нижней части живота, по его словам, были приобретены во время службы на подводной лодке. Может быть.

     Стремясь быстрее опробовать внешне малоинтересный район, мы работали быстро и чётко. Проб брали много, и ребята включились в наш ритм. Между ними возникло своеобразное соревнование  -  кто возьмёт больше проб. Подойдя к какому-нибудь логу, я ещё только раздумывал, стоит ли брать из него пробу, а Комаров уже лез через кусты с неизменной миской и ситом в руках. Каждый день без всяких просьб ребята до поздней ночи сушили и пересыпали пробы, чтобы к утру освободить побольше мешочков. Однажды, во время этой операции из   их палатки донеслось глухое пыхтение, а затем и сами они вывалились из неё, сцепившись в клубок. Прекратили драку только после моего вмешательства. На вопрос «Почему?», - молчали. Причину я вытянул из них с трудом. Оказывается, Валера в этот день взял проб больше, чем Комаров, и не преминул уколоть этим «конкурента». Самолюбивый Комаров этого стерпеть не мог. По-моему, даже Алексей Стаханов на такое отношение к работе был не способен.

     Вторая история относится к 1977 году. Отряд Жени Гробеля и Тамары Дугиной с тремя связками оленей должен был отработать южную часть района, самую застланикованную  с очень тяжёлой проходимостью, ориентировкой и привязкой обнажений. Рабочих было трое:  Латыпов, Кирсанов и его приятель, фамилию которого я не помню, а потому буду называть его «Приятель». Латыпов был вездеходчиком, но машину быстро сломал и, в ожидании запчастей, был отправлен в отряд, чтобы не болтался без дела. В партии он получил прозвище «Парашют», не столько за широкую задницу, сколько за нежелание лишний раз оторвать её от любого подвернувшегося предмета.

    Кирсанов, здоровый мордатый молодой мужик с ранней лысиной оказался очень злым и циничным субъектом. Он имел задатки лидера и полностью починил себе Приятеля, высокого молодого блондина, на вид довольно симпатичного. Они были москвичами и работали в вагоне-ресторане. Вскоре стало ясно, что в геологическую партию парней привела отнюдь не романтика. Им было желательно на некоторое время исчезнуть из Москвы от внимания прокуратуры. Это не удивляло, поскольку парни рассказывали о своей криминальной деятельности открыто, даже бахвалясь. Основным источником их доходов были сильно выпившие клиенты, которых потчевали разбавленной водкой, всякими суррогатами и объедками, а потом безбожно обсчитывали. Но не только.

     Первые маршруты оказались сравнительно лёгкими и прошли без эксцессов. Благотворно влияли на обстановку благожелательность Жени, покладистость Тамары и наличие лишнего рабочего. Не очень охотно, но кухней он занимался и, вернувшись в лагерь, Кирсанов с Приятелем могли просто отдыхать. Через несколько дней отряд разбил лагерь вблизи пологого сильно застланикованного водораздела. Для стоянки оленей место это было непригодно, и каюры отошли километра на три вниз по ручью.

     В первый маршрут на водораздел Женя пошёл с Кирсановым, а Тамара с Приятелем. У Тамары кедровый стланик  начался прямо от лагеря, не такой уж «десятибальный», но на подъёме, при жаре и высокой влажности, довольно изнурительный. Километра через два Приятель начал безнадёжно отставать. Он тащился сзади, ругаясь грязным матом, и отставал всё больше. Несколько раз Тамара ждала его, забрала у него рюкзак. Уговаривала хоть ненадолго превозмочь себя, вот-вот должен был начаться плоский водораздел, а затем и спуск. Всё было напрасно,  -  на вершину они вылезли кое-как и с большим опозданием. Поджидая напарника, Тамара вскипятила чай. За обедом Приятель немного отошёл, забрал свой рюкзак и перестал материться. Произнёс даже несколько «лирических» фраз, типа: «Если бы я кому рассказал, что целый день был в лесу вдвоём с молодой бабой и не переспал с ней, никогда бы не поверили». Ребята сильно опаздывали, начал моросит дождь, и Тамара поторопилась начать спуск. Приятель сам нёс рюкзак, матерился мало, но, по-прежнему, безбожно отставал. К счастью, они вышли  на след каравана наших оленей; он был виден, так как летние ночи на БАМе почти «белые», даже в дождь.  Время от времени Тамара кричала, но без ответа. Приятель молча тащился сзади. Увидев палатку лагеря, Тамара не обрадовалась, а испугалась. Испугалась потому, что должен быть костёр. Женька должен ждать, кричать и давать ракеты. А вместо этого тишина и мёртвое кострище. В палатке безмятежно спал Парашют. Тамара разбудила его: «Двенадцать ночи. Нас нет. Ты не беспокоился? Не мог разжечь большой костёр? Покричать? Дать ракету?».  «Да мне никчему. Вас нет, я поужинал и лёг спать».

     Остаток ночи Тамара почти не спала. О Женьке передумала чёрт знает что. Приближалось  время утренней связи. Она включила рацию, слушала треск эфира, до последней минуты оттягивая включение микрофона. Надо было сообщать о ЧП. Неожиданно дверь палатки распахнулась. На пороге стоял Гробель  -  совершенно промокший,  и без Кирсанова. По словам Жени, его напарник, и раньше  не терпевший никаких физических нагрузок, выполнявший свои обязанности с отвращением,  и даже с агрессией, на этот раз вообще  повёл себя непонятно. В густом стланике водораздела он вдруг «перестал упираться», пошёл медленно и всё время сваливал на склон  -  идти вниз было легче. На просьбы Жени не отставать, отвечал матом или молчал. Гробелю приходилось возвращаться и отыскивать его на склоне. При этом, когда Женя кричал: «Подожди, я иду к тебе!», - и двигался на голос, Кирсанова на месте не оказывалось, теперь он отвечал уже из другой точки. Что такое рыскать в густом стланике, где каждый десяток метров даётся с трудом, да ещё при начавшемся дожде, читателю представить трудно. Наконец, Кирсанов ответил последний раз откуда-то снизу и замолк совсем. Женя, измученный этой игрой в «кошки-мышки», был даже не зол, а полностью обескуражен.

     В этой части рассказа и у Тамары возникло недоумение, она внимательно посмотрела на Женю, не случилось ли что с ним самим? Он был абсолютно измучен, с впавшими щеками, чёрными подглазьями, охрипшим от крика голосом, но это был наш Женька  -  самый простой, самый человеколюбивый, самый добрый и самоотверженный человек. Не вообще добрый, а  добрый к каждому отдельному человеку,  каждому ребёнку и каждой собаке. Это он, в холодные осенние дни вставал раньше всех, тихонько проникал в женские палатки и разжигал печки. Его боготворили дети, приезжавшие в поле с родителями, его все наши женщины называли «Подружкой». Теперь он был в полной растерянности. Женя шарашился по склону, спускался до ручья и поднимался снова до полной темноты, кричал до хрипоты. К утренней связи вернулся в лагерь один.

     Вопрос, что делать не стоял. Надо было искать Кирсанова. Тамара уговорила смертельно уставшего Женю немного поспать, и отправилась к оленеводам. Они сразу согласились помочь, быстро собрались и отряд из семи человек тронулся в путь. Злополучный склон дважды прочесали цепью до самого ручья, крича и перекликаясь. Кирсанова нигде не было. Наконец, каюр Тимофей сказал: «Ниже по ручью есть старый лагерь. Мимо него парень никак не пройдёт». Пошли вниз по ручью. От лагеря остался остов палатки, стол, две скамейки и кострище. Кирсанов молча сидел на одной из скамеек. «Что с тобой? Почему молчишь? Вот поешь хлеба с тушёноткой,  и пойдём в лагерь». Поел парень с аппетитом, но идти куда-либо отказался: «Никуда я не пойду. Вы за меня отвечаете и должны прислать вертолёт». Говорил зло и убеждённо. Ему долго объясняли, что вертолёт не сможет здесь сесть. Уговорили с большим трудом.     Каюры пошли вперёд, ловко  преодолевая стланик своей пружинящей походкой, и вскоре далеко  оторвались от геологов. Процессию замыкал Женя, едва передвигавший ноги от усталости. Вблизи водораздела, где стланик стал гуще, Кирсанов снова начал отставать и порывался уйти обратно. Гробель практически тащил его за руку и, наконец, не выдержал: « Да пусть он сдохнет!  Что, я его буду связывать и на себе тащить!». Не помогли никакие уговоры, Кирсанов всё больше отставал и не откликался. Понять этот феномен геологи не могли. Конечно, парень был способен на любую хитрость и подлость, но ради своей выгоды. Теперь же он поступал во вред себе. Его нежелание напрягаться и уверенность, что за ним прилетит вертолёт, носила какой-то маниакальный характер.

     Мокрые и вымотанные геологи вернулись в лагерь. «Ничего, - зло говорил Женька  -  жить захочет, придёт». Прошла ночь, день и ещё ночь. Утром приятель сказал: «Я дорогу знаю. Пойду, его уговорю». Геологи отпустили парня одного, нарушая все правила. К вечеру он вернулся с Кирсановым.

     В маршруты Женя ходил теперь с Парашютом. Тоже не сахар, но работать было можно. Кирсанов оставался в лагере, делать ничего не хотел, даже ужин ребята готовили сами, вернувшись из маршрута. На угрозы увольнения отвечал перечислением статей КЗОТа, по которым уволить его мы не можем. После возвращения на базовый лагерь, он начал мутить остальных рабочих, восстанавливая их против геологов: «Вы что, не знаете, как вас дурят?  Да они (геологи) зачисляют мёртвые души  -  поди проверь в тайге. Нас заставляют работать за двоих, а деньги берут себе. И воруют».  «Да  что здесь можно украсть?».  «Они знают, что украсть. Таких людей нет, которые не воруют», - и т.д. Несколько утих Кирсанов, когда Вадим крепко набил ему морду. По сравнению с Кирсановым, Вадим выглядел небольшим, и даже тщедушным. К тому же он носил очки. Однако до того, как спиться, парень имел первый разряд по боксу. К тому же он защищал честь дамы, поскольку был тайно влюблён в геолога Люсю Фоничеву.  Вернувшись на базу партии, я сразу же уволил Кирсанова и отправил его в Москву. После его отлёта в кустах обнаружилась канистра с брагой, которую Кирсанов ухитрился поставить в последние дни из украденного сахара и дрожжей. Не оплатить парню обратную дорогу я, к сожалению, не смог. Ему оплатили весь период пребывания в партии и билет в Москву,  -  советский КЗОТ надёжно защищал права класса-гегемона.

                                                                                   ЭПИЛОГ

     Защита отчёта о результатах нашей работы на БАМе. На стенах многочисленные карты, на которых есть всё: различные формации,  разломы,  зоны, видимые из космоса, проявления полезных ископаемых, выявленные нашими  ногами, руками,  глазами, умом и интуицией. Но наибольшее внимание аудитории привлекают геохимические карты-накладки. Таких нет ни в одной другой партии АФГК. Это плоды нашего энтузиазма и перенапряжения. Только эти карты дают однозначный ответ  -  где могут быть промышленные месторождения, где можно встретить только  мелкие проявления металлов, а где не может быть ничего. Геохимические накладки  наша гордость, и нам приятно сознавать, что, выполняя главное предназначение геологии  -  поиски месторождений, мы сделали всё, что могли. И немного ещё.

      А что же с самоцветами?  Драгоценных камней на БАМе мы не нашли. Но побывали на уникальном месторождении чароита «Сиреневый камень», на месторождении хризолита в верховьях реки Ток, на месторождении коллекционных рубинов «Чайнык», нашли и передали специализированной экспедиции проявление аметиста. Но об этом в комментариях к нашим изделиям.

 

Комментарии (1)
Юлия 17.08.2016

Прочитанно на одном дыхании, очень интересно! Про людей, про условия, жалко что нет фотографий Валеры, Вити вездеходчика и эвенков с оленями... Переживала что вам довелось работать с такими мерзавцами..